Я слушаю Алёнушку. Моя маленькая сестрёнка рассказывает, как она плакала, когда я погибла. Маму Веру убили седьмого мая сорок пятого, за день до Победы, поэтому Алёнка осталась только с Катей, и легко им не было. Но они жили, несмотря ни на что, потому что в далёком сорок третьем совсем юная девочка назвала их сёстрами. Я слушаю и плачу, плачу от того, через что прошли мои сестрёнки. Оказывается, уже полвека минуло…

— Катя аккурат два года назад погибла — самолёт упал, — рассказывает мне Алёнка, к которой теперь прижимаюсь уже я. — Так осталась бы я одна, если бы не Гриша.

— А что Гриша? — спрашиваю я её.

— Он увёл меня с кладбища, — отвечает мне сестрёнка, — и не давал отчаиваться. Так мы тебя и ждали…

— Ты важной тётей стала? — интересуюсь я, вспоминая, как вокруг неё бегали в посольстве разные… взрослые.

— Тут не очень понятно, — вздыхает Алёнка. — Но меня с Гришкой отправили в посольство месяц назад с указанием найти кого-то важного. А разве может быть кто-то важнее тебя? Я думаю, это Гришка сделал.

— Где-то так, да, — кивает парень, обнимающий меня. — Последний раз, потому что трижды уже…

— Ну это он тебе потом расскажет, — улыбается сестрёнка. — И о том, кто он такой, и кем был…

Она говорит об истории страны, а я понимаю: не всё так просто с исчезнувшим Советским Союзом. Теперь-то я знаю, что Вожди святыми отнюдь не были, но мне интересно, зачем мне это показали и почему так произошло. Вот тут-то начинает объяснять Гришка.

— После смерти тут ты оказалась в мире, которого нет, — со вздохом произносит он. — Только тогда у этих миров была задача сделать тебя покорной, потому что враги хотели захватить Тридевятое, оттого всё так и случилось, но не теперь.

— А теперь меня не будут делать покорной? — удивляюсь я, потому что ничего особо хорошего я, кроме мамы Веры и самого Гришки, не видела.

— Теперь всё стало иначе, — улыбается он мне. — Но самое важное то, что мы с тобой не расстанемся, если ты меня не прогонишь.

Я даже задыхаюсь от возмущения: ну как он мог подумать, что я его прогоню? А Гриша объясняет мне, что, защитив меня в Тридевятом, он провёл обряд обручения, поэтому мы можем быть вместе всегда. Если я не против, конечно. Но я-то не против. Как я вообще против могу быть? Это же Гришка!

— Он меня спасал, Алёнка, — я тихо всхлипываю. — Спасал и сразу же погибал, представляешь?

— Это возмездие, — объясняет мне он, — за нарушение правил. Но теперь я уже обычный человек, скорее всего, так что больше возмездия не будет.

— Как бы я хотела обратно в сорок третий, — вздыхает Алёнка. — Чтобы мамочка и ты с Катькой…

— И чтобы фрицы все умерли, — улыбаюсь я ей в ответ.

Она повторяет это за мной, а я смотрю в иллюминатор. Самолёт плывёт над облаками, поэтому почти ничего не видно. Людей в нём почему-то очень мало, кроме нас человек пять, а почему так, я и не знаю. Доктор в посольстве подтвердил мои выводы — жить мне недолго осталось, но мы обязательно что-нибудь придумаем. В этот самый момент что-то происходит. Мне кажется, я слышу звук, на взрыв похожий, затем всё кружиться начинает, глаза Алёнкины становятся испуганными, и нас поглощает жаркая волна, отчего-то не дарящая боль.

Ещё даже не сообразив, что случилось, я падаю плашмя на траву, вскрикнув от неожиданности. Приподнявшись, осматриваюсь, сразу же увидев Гришку таким, каким он в лавке был, а рядом со мной Алёнушка, маленькая совсем. Я понимаю, что мы погибли, но как-то умудрились не расцепиться. Гришка открывает глаза и молча бросается ко мне.

— Как-то вы быстро, — слышу я уже знакомый голос Смерти, придушить которую, правда, уже не хочется. — Что там у вас?

— Самолёт взорвался, судя по всему, — с задумчивыми интонациями характерно нечётко отвечает Алёнка. — Ой!

— Ты маленькая, — улыбаюсь я, прижимая ребёнка к себе.

— То есть остаточки… — хмыкает Смерть. — Так, сначала… Ну-ка расскажи своим девочкам, — обращается к Грише она, чему-то усмехаясь.

Гришка вздыхает и чуть меняется, становясь как будто выше. Он смотрит на меня с какой-то грустью, но я не понимаю её причин, поэтому просто гляжу на него выжидательно.

— Когда-то очень давно существовали духи-хранители, — немного заунывно начинает говорить он. — И вот один из них, увидев сияющую душу…

Ой… Это как в сказке, получается? Гриша рассказывает мне, как увидел сияющую ярким огоньком душу, как она привлекла его внимание. Вот так я встретила солдата Гришу… Он не смог меня оставить одну, поэтому пытался помочь, терпя муки, потому что за вмешательство в мир живых его наказывали. Гриша старался быть рядом, и… Ко мне так никто никогда ещё не относился!

— Я пойму, если после этого ты… — он не заканчивает, но я уже понимаю.

Только я уже не та потерянная девчонка, испытания закалили меня, поэтому я обнимаю его, а через мгновение к нам присоединяется и Алёнка. Обнимаю его и вижу внутренним взором, через что он проходил, помогая мне, идя за мной, спасая… Он не мог всё сделать сам — лишь подсказать, ведь врагам в Тридевятом нужны были именно девочки, но Гришка научил меня тогда, и я сумела поставить точку на этом. Как его не любить? Ну как?

— Посмотри сюда, Маруся, — негромко говорит мне улыбающаяся Смерть.

Я оборачиваюсь и вижу прозрачное облако, а там разговор какого-то сияющего существа с Гришкой. Ему дают шанс вернуться к своим, но…

— Не может быть жизни без неё, — произносит обнимающий меня парень прямо в унисон с тем, что он говорит в этом самом облаке.

— Ты выбрал, — звучит в ответ.

— Твой Гриша выбрал раз и навсегда, — произносит Смерть. — А что выберешь ты?

— Я выберу Гришку, — отвечаю я ей. — Его невозможно не любить. Пусть даже чёртом рогатым будет, но я выбираю его!

Да, я совсем не та испуганная девочка, найденная партизанами. Я уже очень многое испытала, да и видела много, у меня самая солнечная сестрёнка. И теперь уже не только она. Я знаю, что никогда не предам Гришку, что бы ни случилось, и уверена, мои слова, мысли, даже желания видны всем. Он у меня действительно есть, как и я у него. Так будет всегда, потому что именно так правильно.

— Что же, дети, — вздыхает Смерть, — по правилам я должна поместить вас в новый переходный мир.

— Что такое «переходный»? — сразу же интересуюсь я.

— Это выдуманный мир, в котором ты примешь новую себя, — объясняет она мне. — Я должна, но, в конце концов, если даже ангелы правила нарушают, чем я хуже?

Эту её фразу я понимаю намного позже, оказавшись опять на поляне, но теперь в совсем другом лесу. Я чувствую, что этот лес другой, он какой-то родной и очень близкий, отчего я радостно улыбаюсь.

* * *

Тихо очень в этом лесу. Я внимательно осматриваюсь, отмечая наш возраст. Мне с Гришей лет по двенадцать, может, меньше, а Алёнке пять максимум. Улыбается моя младшая сестрёнка, подпрыгивая на месте, поэтому следующие несколько минут мы просто молча обнимаемся. Я подозревала раньше, что Гриша не обычный человек, потому что очень уж много он знал, но разве же это важно? Меня тянет к нему, он любит меня, какая разница, как это называется…

— Ура! — восклицает наконец Алёнка. — Я опять маленькая!

Она искренне радуется этому факту, и я её вполне понимаю — её мечта частично исполнилась. Гриша улыбается мне, обнимая за плечи, а я хочу только расслабиться, и всё. Неужели Смерть решила нас наградить? Дать нам покой, наконец? Неведомо мне это, да и не важно.

— Смотри, тропинка, — показываю я ему. — Пойдём?

— Пойдём, — кивает он мне. — Не чувствую я ничего плохого вокруг.

— Хорошо, что ты есть, — неожиданно даже для себя самой говорю я ему.

— Главное, что есть ты, — ласково улыбается он мне, и я… Я себя чувствую счастливой.

Мы идём по тропинке, а лес будто здоровается с нами, и нет у меня мыслей о том, что где-то рядом фрицы. Вот просто кажется мне, что здесь их действительно не может быть. Сияет мирное солнце на небе, по которому неспешно плывут облака, и верить во что-то плохое мне совершенно не хочется. Наверное, я действительно устала, ведь столько страха — это просто не очень хорошо для сердца.

Кусты рядом с тропинкой будто протягивают нам россыпи ягод, чем Алёнка беззастенчиво пользуется, одаряя и меня с Гришкой. Она радостно прыгает прямо перед нами, наслаждаясь своим детством, что я очень хорошо понимаю. Мне кажется, я стала старше, но при этом хочется мне быть просто очень маленькой девочкой. Очень хочется, но пока нельзя, потому что любую опасность исключать можно, только когда совсем-совсем в безопасности.

Тропинка выводит нас на опушку леса, за которой открывается небольшая деревня — дворов на пять. То есть очень маленькая, можно сказать. Дома все разные, но вот один почему-то останавливает мой взгляд, заставляя в подробностях рассматривать его. И в груди возникает какое-то щемящее чувство, будто я родной дом увидала. Не понимая, отчего у меня такие ощущения, я делаю шаг, я иду к тому самому дому, что завораживает меня, будто колдовством каким.

— Ой… — тихо произносит Алёнка. — Нас там ждут… Очень-очень!

— Я чувствую, сестрёнка, — улыбаюсь я ей. — Нас там действительно ждут.

В душе моей разгорается искорка надежды, ведь кто может нас ждать, кроме родных людей? Самых близких на свете, даривших единственное тепло двум девочкам в далёком уже военном году? Я невольно ускоряю шаг, утаскивая за собой Гришу, а Алёнка уже почти бежит. Странно, но на деревенской улице больше никого нет. И я… Я тоже уже почти бегу, когда дверь того самого дома внезапно распахивается, а к нам с визгом устремляется девочка. Она налетает на меня, почти сбивая с ног, и тут я понимаю — это Катя! Наша Катенька, только маленькая, в возрасте Алёнки. Она визжит, и к ней тут же присоединяется Алёнка, а на пороге дома появляется… мама. И вот тут уже визжу и я.

— Мама! Мамочка! — я стремлюсь к ней, будто всё испытанное было только лишь путём к ней.

И вот когда меня обнимают такие родные руки, я плачу, не в силах сдержаться, выплакивая всю тоску, боль и невыплаканные слёзы, что испытала без неё. Мамочка… Мы обнимаемся все вместе, притом мама не делает разницы между нами и Гришкой, и мой любимый тоже плачет от её тепла. Ради этого я на всё согласна, лишь бы мамочка была всегда. Пусть мир этот придуманный, но мамочка настоящая, я знаю это, верю в это и никогда больше с ней не расстанусь. Никогда-никогда!

С трудом успокоившись, мы все оказываемся за столом, и наступает время рассказов. Первой, налив нам чая и расставив блюда со сладостями, начинает мама.

— Когда ты погибла, у меня будто сердце разорвалось, — говорит она мне. — Алёнка плакала так, что чуть плохо сердечку не сделала, да и Катя тоже. А потом она мстила за тебя… Меня в сорок пятом уже мальчишка какой-то от страха застрелил. Оказалась я перед бабой в чёрном, как из гестапо. Она Смертью представилась и отрядила меня сюда ждать деточек.

— Когда мама погибла… — Катя всхлипывает, — мы с Алёнкой совсем одни остались, но жили… Алёнушка всё повторяла, что однажды ты придёшь, но ты всё не шла! — и столько детской обиды в её словах, что я тянусь обнять сестрёнку. — А потом я вдруг здесь оказалась, только маленькой стала… И хорошо, что так, потому что будто стёрлась у меня из памяти война. Зато есть мама…

— А я… — Алёнка прижимается ко мне, не продолжая. Её историю я уже знаю, поэтому глажу её по голове и рассказываю обо всём случившемся.

Мой рассказ длится долго, ведь он самый длинный получается, через многое пройти пришлось, но это всё точно история. Ни в какое Тридевятое я не пойду, особенно без мамочки, буду сопротивляться до последнего, потому что здесь есть мама, а там злые, подлые, испуганные люди. Я туда не хочу, не желаю больше боли ни себе, ни сестрёнкам. Поэтому перетопчутся.

К середине моего рассказа плачут уже все, а Гришка обнимает меня, даря силы, отчего мне как-то спокойно обо всём говорить. Как будто не со мной всё случилось, а с какой-то другой девочкой. Но это же и хорошо, когда я так чувствую? Вот и заканчиваю я рассказ тем, как очнулась, как бежала, как меня Гришка нашёл…

— Любовь у вас, дети, истинная, — вздыхает мамочка. — Страданиями омытая, потому никто не посмеет разделить вас.

— Это потому, что мы обручились? — удивляюсь я.

— Это потому, что вы друг у друга есть, — объясняет она мне. — Значит, всё правильно. А теперь дети поедят да почивать улягутся, и покинет вас во сне страх, что принесли вы с собой. Всё помнить будете, но страдать уже нет.

— Мамочка ведунья, — удовлетворённо заявляет Алёнка. — Интересно, а ведь не была же?

— Этот дар раскрывается всегда неожиданно, — как-то мечтательно улыбается мама. — Как и у тебя, Алёнушка. Помнишь?

— Помню, — вздыхает сестрёнка. — Да только если бы не Гриша, не вынесла бы всего сестрёнкина душа. Ведь он у неё даже на расстоянии боль забирал…

Вот оно как, оказывается… Гриша ещё, выходит, мою боль забирал, отчего я быстрее восстанавливалась. Бедный мой, для него же это очень трудно было! Спаситель мой… Защитник… Любимый.