Меня зовут Марьяна, мне шестнадцать, и я сирота. Три года назад у меня был папа, который меня, кажется, любил. Я уже не уверена, потому что он привёз меня в эту страну, оплатив моё обучение и проживание до выпуска в частной школе-интернате, хотя здесь это называется «полный пансион». Я, помню, радовалась тому, что буду учиться за границей, не понимая, что это значит.

В этой стране приняты… наказания. В обычных школах тоже, правда, только мальчиков, а частным закон и не писан, поэтому у нас и отличницам не очень сладко живётся, а таким, как я, очень грустно. Моего папу убили на «разборке», поэтому я сирота и живу здесь только оттого, что за меня заплатили заранее. Возвращаться мне некуда, совсем. Меня никто не ждёт, я никому не нужна. А ещё я симулянтка.

С каждым днём всё сильнее болит сердце, я часто падаю в обморок, особенно когда наказывают, что очень злит моих мучителей, и они выбивают из меня моё «симулянтство». Что-то объяснить не получается — я здесь существо второго сорта, мешающее жить нормальным людям. Вот так до меня и доносят позицию начальства интерната. А дышать всё тяжелее, и двигаться тоже. Ещё во мне поселяется боль, но не там, где наказывают, а в голове. Врача, впрочем, мне не положено: у меня минимальная страховка, да и возиться никому не хочется.

Лёжа в своей кровати, не нужная никому Марьяна не хочет жить. Наверное, поэтому меня ласково обнимает тьма, унося навек с собой. Она несёт меня туда, где больше не будет боли, не будет крика и обвинений. Тьма приходит, забирая меня, и я в последний раз улыбаюсь, не желая больше видеть этот мир. По возможности никогда.

Меня зовут Маруся. Это первое, что я вспоминаю, очнувшись в незнакомом месте. Память девочки, которой я стала, воспринимается в серых тонах, поэтому в первое мгновение я думаю, что оказалась в лагере. В чём-то, судя по всему, это лагерь, но не полностью. А затем я понимаю, какой сейчас год и как изменился мир.

Представить, что Советского Союза уже нет, что его продали и предали, я не могу. Неужели мы проиграли войну? Девочка Марьяна этого не знала, но есть библиотека, хотя какая библиотека у фашистов? Разве же можно им верить? Вот я и думаю, что нет.

Внимательно осмотрев себя, я понимаю: у девочки, которой я стала, очень нехорошо с сердцем, да ещё, похоже, не только с ним. Но такими темпами проживу я недели две-три, не больше. По крайней мере, так говорит мой партизанский опыт. Значит, надо бежать, попытаться добраться до русских, даже если они уже и не наши. Мне нужно оказаться на русской земле, а как со мной за это поступят, уже и неважно. После всего произошедшего, что я помню, мне совершенно неважно, что могут придумать фашисты.

Двигаться мне тяжело. Оно и понятно, потому что девочку избили до крови проклятые фашисты. Сильно избили, оттого и умерла — сердечко не выдержало, но вот на её место пришла я. А я их не боюсь, надо будет — убью хоть всех, и рука не дрогнет, потому что палач должен лежать в земле, а не ходить по ней.

Осматривая вещи, нахожу деньги. Выглядят они странно, но идентифицируются как деньги, а это означает, что можно добраться хоть куда-нибудь. Ну ещё паспорт обнаруживается на дне чемодана. На нём написано «Российская Федерация» и присутствует царская символика. Или здесь не было революции, тогда я совсем в другом мире, или произошло то, что могло случиться. Вспоминая товарища Ленина, я понимаю, что подлости бы хватило у кого угодно.

Но если есть паспорт, то должно быть посольство. Помню, ещё в первый раз на уроке слышала о том, что в других странах есть посольства, которые должны помогать своим гражданам. Ну в то, что царские прихвостни будут кому-то помогать, я, разумеется, не верю, но мне нужно всего только попасть домой. Умереть я должна на русской земле, иначе всё будет зря — закрутит меня чужбина, уничтожая саму душу.

Запрета выхода у меня вроде бы нет, но даже если и был бы, всё равно пойду к своим, чего бы мне это ни стоило. Здесь у меня своих нет, а смерть врага — великое благо. Хоть одного с собой заберу… Я переодеваюсь в удобную, хоть и не слишком, на мой взгляд, приличную одежду, когда мои руки вдруг нащупывают что-то в ящике с трусами. Комната у меня на одного человека, здесь, посреди противно-розовых стен, стоит платяной шкаф, комод, узкая кровать и стол со стулом. Так вот в ящике с трусами я вдруг натыкаюсь на нечто, похожее на ножны. Руки вынимают кинжал. Не слишком длинный, он совсем не годится для метания, да и ручка болтается. Это, впрочем, дело поправимое, потому что партизаны учили же.

Сейчас у нас восемь часов утра, и минимум часов пять меня никто не хватится. Каникулы — значит, персонала минимум. Ну а к вечеру снова бить и мучить придут фашисты проклятые. Значит, надо бежать сейчас, хотя Марьяна о мире вокруг себя знала прискорбно мало. Впрочем, разве могла хоть что-то знать узница?

Выйти из так называемой школы можно несколькими путями. Я прикидываю свой маршрут, перевязывая кинжал, чтобы им было удобно резать проклятых гадов. Я не считаю это убийством. Во-первых, они убили Марьяну, а во-вторых, убивать фашистов — благое дело, хоть всех. Именно поэтому мне и не страшно. Можно попытаться завладеть оружием посерьёзней, но я просто не знаю где.

Значит, нужно выбраться отсюда, а потом уже и разобраться, где здесь наши или хотя бы русские. Одежда на мне, конечно, удобная, но на свежие синяки не сильно рассчитанная. Ну ничего, справлюсь. Фрицы считают, что я никуда не денусь, потому что города не знаю, да и о том, что идти мне некуда, они осведомлены. Вот только будет им тут сюрприз.

Меня ждёт родная земля, а ходить я могу и через боль. Тело человеческое много чего выдержать может, потому я и собираюсь на выход прямо сейчас, немедленно. Выйдя в коридор, полный дверей, оглядываюсь. Лестниц тут две: основная и пожарная, по которой я и пойду. Знать о пожарной мне не положено, но Марьяне повезло увидеть, как сбегали к мальчикам старшие девочки, интернат-то женский.

Я быстро, но тихо спускаюсь, держа кинжал наготове, затем замираю около двери, аккуратно выглядывая на улицу. Дверь, кстати, оказывается приоткрытой. Или я глупая, или тут засада, или действительно никого нет. Могут ли фрицы быть настолько беспечными и самоуверенными?

* * *

Я иду по улице. Автомобили по ней едут неправильно — в другую сторону. Стараюсь не глазеть слишком уж откровенно на проезжающие совсем не похожие на наши машины. Они какие-то плоские, будто слон сверху сел, и носятся так, что страшно делается.

Сбежать мне удалось как-то слишком легко, и это подозрительно. К тому же, вроде бы, никто за мной не идёт, что ещё подозрительнее, — должно же быть хоть какое-то гестапо, но никого в характерном чёрном я не вижу. Куда мне идти дальше, я не знаю, всё вокруг очень необычное, поэтому спрашивать боюсь. А вдруг тут тоже война, и тогда за такой вопрос…

Буквально напротив меня тормозит какой-то автомобиль. Он тёмно-синий и плоский, как все они. Из машины выбирается парень какой-то, моих лет или чуть постарше. Он внимательно смотрит на меня, чуть улыбаясь. Кажется, мне он откуда-то знаком, только не могу вспомнить откуда. Внутри появляется странное ощущение, заставляющее меня остановиться.

— Маруся! — восклицает он, глядя на меня и, увидев мою реакцию, улыбается шире, продолжая по-русски. — Садись скорей, времени мало.

— Хорошо… — заторможенно киваю я, делая шаг к автомобилю.

— Садись скорее, сейчас всё расскажу, — поторапливает он меня, и тут я понимаю — это наш.

— Это точно она? — интересуется водитель. — Смотри, а то Алёна Дмитриевна нам за это…

Я усаживаюсь внутрь транспорта, оказывающегося довольно удобным, и тут этот парень вдруг обнимает меня так тепло-тепло, отчего я замираю в непонимании. Несколько секунд я молчу, пытаясь сообразить, что происходит, но затем на его улыбку накладываются другие — паренька в обережной мастерской, товарища Петра, солдата Григория… И я понимаю.

— Гриша⁈ — ошарашенно спрашиваю я, на что он просто крепче прижимает меня к себе.

— Давай, Вань, в посольство рысью, — командует, я теперь уверена, Гриша. — Времени мало.

— Понял, — кивает шофёр, и меня вжимает в спинку.

— Ты молодец, Маруся, — произносит обнимающий меня парень. — Всё правильно сделала, и вражеский мир заперла, теперь он просто сказка. Сейчас нам с тобой очень нужно успеть на Родину, чтобы никто не сумел остановить, а то ты дотянула.

— Но как ты узнал, где меня искать? — поражённо спрашиваю я.

— Почувствовал, — продолжает он улыбаться. — Просто почувствовал.

И столько в его голосе ласки, что я просто плачу, ощущая себя, наконец, в безопасности. Почему-то с ним я чувствую себя в полной безопасности, хотя не в состоянии объяснить это даже себе. Я так устала. Вот только сейчас понимаю, что очень устала морально сама, да ещё и тело у меня нынче немощное.

— Точно она, — вздыхает Гриша. — Её ни с кем не перепутаешь, поверь мне.

— Вот и хорошо, — хмыкает водитель, но я не вижу, чем он занят.

Я прижимаюсь к Гришкиной груди, прикрыв глаза, а он рассказывает мне, что я натворила. Разрушив круг перехода, я закрыла возможность Марье отправлять туда кого угодно, что очень сильно её разозлило, но тягу мучить детей она при этом поумерила, потому что испугалась. Но вот проведённый мною с девочками обряд мало того, что всех, кроме меня, на Родину возвратил, так ещё и полностью закрыл мир английских сказок, сделав невозможным попадание в него, как в Тридевятое. Именно в этот момент все оставшиеся в Тридевятом чужие рассыпались прахом, отчего Марья уже совсем испугалась, ну а затем открылся путь и Милалике. Поэтому я большая умница, и мне за это положена награда.

— А кто ты, Гриша? — тихо спрашиваю я его.

— Я тот, кто будет рядом с тобой, несмотря ни на что, — он очень ласково целует меня в висок, отчего я даже и шевелиться не хочу.

Автомобиль останавливается, но Гришка не выгоняет меня из машины, а очень бережно, как драгоценность, вытягивает, чтобы взять на руки. Он несёт меня куда-то, а я даже глаза открывать не хочу, наслаждаясь этим ощущением безопасности. Впервые за очень долгий срок я чувствую себя в тепле и безопасности, как будто меня мама Вера несёт, а не Гришка. Правда, сказанное им… Мне так тепло от его слов, просто невозможно описать как.

— Нашёл мою сестрёнку, Гриша? — интересуется взрослый, но какой-то очень родной голос, отчего я распахиваю глаза, с неверием глядя в лицо представшей передо мной женщины. Она, скорее, даже пожилая, но смотрит на меня так, как только одна девочка на свете смотрела.

— Не может быть… — шепчу я. — Алёнка?

— Здравствуй, сестрёнка, — улыбается она мне. — Наконец-то ты вернулась.

— Она больна, Алёна Дмитриевна, — произносит Гриша.

— Я помню, — вздыхает Алёнка, — ты говорил.

Я чувствую себя такой потерянной, ведь я стремилась к нашим, чтобы умолить их дать мне умереть на моей земле, а тут, оказывается, меня ждали. И Гришка, и Алёнка, они ждали именно меня, зная, что рано или поздно я приду. Но как? Как такое возможно? Наверное, это какая-то невероятная сказка?

— Гриша, покажи ей, — грустно улыбается моя сестрёнка. — Она заслужила право знать.

— Может, когда прибудем? — Гриша вдруг теряет всю свою уверенность.

— Не надо, — хочу остановить я его, но получаю ласковый поцелуй в кончик носа и растворяюсь в этой ласке.

— Да, ты прав, — кивает Алёнка, ставшая такой большой тётей. — Тогда кормим, делаем, что можем, и на самолёт.

Тут же невесть откуда появляется врач, а сестрёнка, помогая ему, садится рядом, рассказывая, что будет дальше. Мне действительно интересно, потому что я себя очень уж растерянной чувствую, но одновременно мне и тепло, потому что я среди своих, как бы они ни назывались.

— Как только дадут «добро», — сообщает мне Алёнка, так знакомо заглядывая в глаза, — мы с тобой отправимся домой.

— Мы? — спрашиваю я.

— Ты, Гришка твой, и я, — улыбается она мне. — Мы все вместе полетим к родной земле, потому что самое важное задание я уже выполнила.

Оказывается, Алёнка здесь уже три года — меня ждёт. Гришка ей сказал, что я появлюсь именно здесь. Мне всё любопытнее, откуда он знает? Но пока я молчу и жду, что скажет врач, потому что мне очень домой надо. А ещё хочется расспросить Алёнку о том, что было после, о маме Вере, обо всём.

— Не самое лучшее состояние, но лететь можно, — решает доктор. — Желательно не откладывая.

После этих его слов вновь начинается суета: меня переодевают, немножко гримируют, чтобы я отличалась на вид от Марьяны, затем фотографируют на новый паспорт, потому что имя у меня Маруся, и его мне возвращают. Ну а потом почти сразу…