Так же, как я спасла Ладу вечером, она спасает меня ночью. За ночь все мои повреждения залечит колдовская сила, Дашка говорила, если я переживу эту самую ночь. Самая большая проблема — ночь пережить, только не для меня. Куда-то, правда, исчезает страх, а боль я перетерплю, не в первый же раз. Вот и даже поспать умудряюсь, а под утро и боль исчезает почти полностью. Не соврала, значит, Дашка. Вот только куда делся страх? Неужели…

Княжна ночью кричит страшно, но это и понятно, у неё маму убили, почитай, на её глазах, ещё бы она не кричала… Сколько их таких у меня было. Да и у меня сны не самые приятные, скорее всего. Но сплю я сегодня без снов, что очень необычно — не может так быть, просто не может, разве что… Ой, время!

— Вставайте, девочки, опоздаем! — я принимаюсь тормошить обнаружившихся в одной кровати Дашку и Ладу.

— Ты ходишь? — удивляется княжна, выдавая мне свой опыт, впрочем, я и так уже понимаю всё после её массажа.

— Так всегда бывает, — старательно улыбаюсь ей, хотя взвыть хочется. — Если ночь пережила, то утром никакого следа, но ночь ещё пережить надо…

— Лада забрала себе твой страх, — почти шёпотом произносит Даша. — Не знаю, как она это сделала, но она смогла и тоже пережила ночь, хоть и кричала страшно.

Так вот оно в чём дело! Но как она сумела такое проделать, ведь вчера же только пришла? У неё и знаний таких быть не может… Но поблагодарить стоит, доброе дело Лада сделала — спасла меня ночью.

— Ты… Спасибо! — от души благодарю я её.

Нам пора на… кажется, это «аппель» называлось, не помню уже. Товарищ комиссар очень много о немецких лагерях знал и рассказывал такие вещи, что хоть плачь, хоть вой. Нам нужно идти на завтрак, а потом на уроки, первые что для меня, что для Лады. Ну, надеюсь, я сумею её защитить.

Марья, фашистская тварь, чего-то хочет от Лады, ну да понятно, чего — напугать да на уроки послать, что и так ясно было. Вот только отчего-то мне кажется, что сегодняшний день у меня с княжной последний. Есть такое предчувствие странное, и Дашку жалко — одна она останется. Надо её подготовить хоть как-нибудь…

Завтрак здесь… Вот княжна ничуть не удивляется, значит, лагерный завтрак, получается. Твари все фашистские… Ничего, придёт мой час, сдохнете вы все, обязательно сдохнете! Но предчувствие у меня всё-таки очень нехорошее, как будто в окружении мы, или… Или будто целятся в меня из нагана. Впрочем, выхода у нас всё равно нет, нужно идти на урок.

Снова лестница, по которой подниматься мне ожидаемо тяжело. Не всё залечила сила колдовская, значит, далеко не всё… Вот и класс, в котором с десяток девочек сидят, и как одна — с ужасом в глазах. Он роднит их, этот страх, эта почти паника. Получается, почти замучили их здесь фашисты поганые. Ничего, девочки, хоть что-то я сделать сумею.

Едва мы рассаживаемся, как в класс входит фриц. Натуральный эсэсовец, весь в чёрном, да и речи свои ведёт премерзкие, отчего девочки начинают дрожать сильнее, но ему всё мало, я вижу это. Вызвав к доске ученицу, он пугает её чуть ли не до остановки сердца, начав уже избиение, но тут княжна показывает свою силу могучую, спасая, по-моему, нас всех.

— Немедленно прекратить! Как стоишь, смерд, перед княжной⁈ — выкрикивает объятая каким-то ярким сиянием Лада. — Будь ты проклят и всё семя твоё! И все те, кто поднимут руку на ре…

В этот миг княжна исчезает, а Аспид, так эсэсовца зовут, вдруг осыпается прахом. Девочки громко визжат, а я понимаю: Ладу мы больше не увидим. Пожертвовала собой ради нас, получается, сестрёнка. Я буду помнить тебя, Ладушка… пусть Смерть хоть на этот раз будет милостива! Фашистка проклятая Марья…

— Что это? — спрашивает меня Дашка.

— Это княжну убили, — вздыхаю я, чувствуя, что так оно и есть. — Она нас всех закрыла собой, Аспида прокляв…

— Но… — она застывает, вдруг начав плакать.

— Сегодня убьют меня, — вздыхаю я, понимая, что это правда. — Чувствую я так, Дашенька.

— Нет! Нет! Нет! — выкрикивает она и плачет так отчаянно, что я присоединяюсь к ней.

Всего сутки мы были знакомы с тобой, сестрёнка Лада, а ты уже многое сделала. Теперь и мне нужно идти за тобой, чтобы жертва моя не была напрасна. И если смогу я, то все девочки останутся живы, пока Милалика не придёт. А царевна придёт, я верю в это! Я верю, потому что иначе не может, не должно быть! В конце концов, эта наша Русь, и царевна спасёт её. Жаль, что я этого уже не увижу, но тут ничего не поделаешь. Лётчику Гастелло тоже было жаль не увидеть Победу, но он всё равно пошёл на подвиг, значит, и я должна.

Мы уходим к себе в комнату, потому что уроков сегодня больше нет. Дашка говорит, что Аспид — это всегда на весь день, потому что тварь. И подробностей я знать не хочу, нет больше Аспида и не будет никогда, значит, девочки чуть дольше проживут. Это уже очень хорошо. Страшно мне, на самом деле, хоть Гришка и объяснил, что выбора у меня и так, и так нет, но, сделав, как он мне рассказал, я смогу спасти других. Значит, должна, получается.

— Ты не плачь, Дашка, — глажу я подругу, почти сестрёнку, по голове. — Всё будет хорошо. Не сразу, но за мою смерть отомстят. Главное, верь в это.

— Я буду, — всхлипывает она, а я рассказываю ей о том времени, когда придёт Милалика. Так у нас в отряде малышам рассказывали про то, что будет, когда война закончится.

Я всё говорю, а Дашка смотрит на меня, широко раскрыв глаза, как и наши малыши когда-то очень давно, в другой жизни. Я знаю, моя жертва не будет напрасной, поэтому рассказываю убеждённо, а она только тихо плачет. Время неспешно течёт, приближая мой последний час. Я уже снова уверена в себе, но отмечаю, что обязательно спрошу, почему Вождь оказался… таким.

Меня прерывают на полуслове — я оказываюсь в темноте, явно связанной, при этом меня куда-то несут. Я не очень понимаю, куда именно, но, расслышав брошенное кем-то «Посольский Приказ», грустно улыбаюсь самой себе. Вот и последний мой час приходит, впереди у меня бой. Именно поэтому я не пугаюсь, оказавшись неодетой. Я смотрю в глаза Марье, обнаружившейся рядом с эсэсовцем, судя по одежде, и улыбаюсь.

— Будь ты проклята, — шепчу я перед тем, как сильный удар бросает меня прямо в центр какого-то круга. Но зацепиться за его край я успеваю, прокричав заговор, переданный мне Гришкой. И круг за моей спиной осыпается осколками, но я уже не в Тридевятом, а вот где я, мне сообщат, ведь сделан только первый шаг…

* * *

С трудом открыв глаза, осознаю себя в какой-то пещере. Меня обнимают и плачут, а я шевелюсь с большим трудом, припоминая, что было, когда осыпался круг. Не припоминается совсем ничего, но ощущение, как будто через мясорубку пропустили. Обнимающие меня руки дрожат… Я поднимаю голову.

Четыре девочки лет двенадцати горько плачут. Посреди пещеры стоит камень, вспыхивающий багровым светом, и больше ничего нет. Холодно тут, да и мы все в одном и том же виде. Получается, это именно то, о чём говорил Гриша: всех украденных девочек должны собрать в одном месте. А мне так больно, потому что зло вымещали, значит, всё получилось.

— Я Маруся, — хриплю я сорванным горлом.

— Валя… — всхлипывает одна девочка.

— Вера… — едва слышно произносит другая.

— Веся… — почти неразборчиво звучит от третьей.

— Дана… — шепчет четвёртая.

— Вы все из Тридевятого? — спрашиваю я, видя в ответ кивки. — Тогда мы можем спастись.

— Как тут спасёшься… — горько плачет Веся. — Нас в жертву ихнему богу принести хотят… Через час наши души развеются, питая его чрево.

— А вот и нет! — оскаливаюсь я. — Нужно сесть кругом и подать друг другу руки.

— Ты… ты знала, где окажешься? — удивляется Дана. — Но как⁈

— Мне помогли… — объясняю я ей.

Решившие поверить мне девочки рассаживаются кругом. Наши руки соединяются, а я делаю так, как мне рассказал Гриша. Откуда он только знал? Откуда мог знать это мастер-обережник? Но до сих пор всё, о чём рассказал мне тогда Гриша, оказалось правдой. Всё сработало, значит, я делаю правильно, а о том, как так вышло, можно будет подумать и потом. Если у меня будет это «потом». Осмотрев заплаканных, явно не раз избитых девочек, я вздыхаю, начиная обряд. Стоит мне только произнести первые слова — и пути назад не будет.

— Повторяйте за мной, — прошу я девочек. — Главное — не останавливайтесь, и да придёт Милалика! И пусть пережитое не коснётся никого боле!

— Пусть… — отвечает мне Вера.

Девочки перестают плакать, глядя на меня. Я знаю, что будет больно, потому что, защищая других, я приму на себя гнев богов этого мира. Остановить обряд они не в силах, как и убить меня, потому что обряд обращения с самой сути мира защищает меня, но… Они постараются сделать так, чтобы я замолчала. Что же, не страшней фашистов эти боги. Наверное, они и фрицев благословляли, пришла, значит, пора и мне…

— Заклинаю родную землю! Заклинаю родных богов! — хриплю я, потянувшись всей душой к маме Вере, к Катеньке, к Алёнке. Пусть услышат меня, пусть услышит меня родная земля, пусть поможет мне!

— Заклинаю родную землю! Заклинаю родных богов! — повторяют за мной девочки, начиная обряд.

Нас окружает белёсая полупрозрачная сфера, а тела начинают светиться, потому что мы чужие этому миру. Сверху срывается первая молния, ударяя совсем рядом со мной, но останавливаться нельзя. Нужно говорить, и я говорю, принося себя в жертву ради жизни других.

— Дай спасение нам на чужбине! — звенит мой голос, и за ним сразу девичий хор. Молнии начинают бить чаще, время от времени будто и попадая в меня, отчего по телу бегут судороги. — Отврати злую силу!

Я вижу сквозь застилающую глаза пелену слёз боли, как в зале появляются нелюди в чёрном, бросаясь к нам. Они не могут подойти ближе, потому что обряд уже защищает проводящих его. А молнии гнева местных богов пронизывают чёрных тварей, заставляя их падать наземь, содрогаясь, или рассыпаться пеплом.

— Да накажет Мироздание нарушивших границы! — произношу я самую главную фразу, обращая на себя внимание тех, кто поставлен смотреть за мирами. — А нас возвратит домой!

И тела девочек разгораются всё более ярким светом, прямо как лампочки. Молнии бьют чаще, я от сотрясающей меня дрожи почти не могу говорить, но всё равно взываю к Мирозданию. Я молю помочь нам, защитить, вернуть домой, и знаю: меня слышат. Местным богам не дано заставить меня замолчать. И как символ этого — девочки из Тридевятого начинают исчезать, будто растворяясь в воздухе. Я знаю: они возвращаются в Изначальный мир, чтобы сделать свой выбор, а мне нужно продержаться ещё совсем немного.

Сейчас я чувствую взгляд, исходящий будто бы совсем не отсюда, и я открываюсь навстречу этому взгляду, показывая ему всё, сквозь что прошла. Пещера, в которой остаюсь уже я одна, но ещё звучат девичьи голоса, идёт волнами, хотя я вижу, что вбегающих эсэсовцев становится всё больше, но я не в их власти. И тут снисходит осознание…

Я понимаю теперь, что именно сделала. Мне кажется, что-то просто показывает мне, как запирается легендарный, но враждебный мир и подвергаются суровому наказанию местные боги, возжелавшие сладких душ. Я вижу улыбающееся Гришкино лицо и слышу его обещание ещё встретиться. Я понимаю, что для меня пока ничего не закончилось, но больше никто из Тридевятого украден не будет, а в мир вернётся Милалика, чтобы хранить его вечно.

Здесь и сейчас пять девочек, предназначенных в жертву, для чего украденных из родного мира, поставили крест на всех мечтаниях проклятых фашистов, ведь как их не назови, а суть всё равно не изменится. И теперь всёе́точно будет хорошо. А ещё я вижу маму Веру и Алёнку. Они улыбаются мне сквозь года, потому что я поступила правильно. Именно осознание собственной правоты придаёт мне сил смотреть в будущее. В этот самый миг всё исчезает.

Я оказываюсь на поляне посреди леса, но не одна. Женщина в чёрном, принятая мною в прошлый раз за фрицевку, мутузит какого-то фашиста, добавляя ему от души древком косы. Зрелище это настолько необычное, что я шокированно замираю, не зная, что делать дальше. А та, что представлялась Смертью, придавливает мужчину к земле, оглянувшись на меня.

— Ты молодец, Маруся, — сообщает она мне. — Мир заперла. Но я не могу отправить тебя домой, а этот гадёныш не хочет. Ты окажешься на чужбине, и будет у тебя совсем немного времени, чтобы вернуться на родную землю. Постарайся, это для тебя очень важно!

— Но так не по правилам! — кричит эсэсовец. — Так нельзя!

— Я тебе сейчас как дам «нельзя»! — рычит Смерть, ударяя того косой. — Давай, Маруся, иди и ступи на свой новый путь!

Совершенно ошалев, я ощущаю только, как полянка, на которой сцепились двое, исчезает. Меня затопляет очень знакомой болью, довольно характерной, а затем проступает и память. И эта память не несёт мне ничего хорошего, но зато теперь я знаю, как правильно поступить.