ЭЙВЕРИ

Меня будит не пульсирующая боль в ноге (хотя именно она пронзает мое сознание вскоре после пробуждения), а мочевой пузырь, настойчиво требующий опорожнения.

Где я? Я в гостиничном номере? Вернулся Уилл?

Осознание всего случившегося обрушивается на меня, как проехавший по мне товарный поезд, после которого я неподвижно лежу на рельсах с изрезанными на куски конечностями.

Черт.

Калейдоскоп событий затапливает мой разум, как накрывшее берег цунами.

Вечеринка.

В моего отца стреляли, он упал в бассейн и пошел ко дну, истекая кровью и потеряв сознание.

Джошуа практически силой заставил меня спуститься на погрузочную площадку.

Окружившие нас охранники попадали, словно мухи.

И меня схватили двое мужчин в балаклавах и вкололи мне что-то, от чего я провалилась в пустоту без сновидений.

А потом.

Проснулась привязанной к стулу.

Этот гребаный парень, психопат, который срезал с меня одежду, пустил мне кровь. С моих губ слетает сдавленное рыдание при вспоминании, как он целовал меня между ног, как увидел мою реакцию на такую нежелательную близость и издал тихий смешок, отозвавшийся вибрацией во всем моем теле; а потом, каким-то образом, я осталась одна и истекала кровью.

Не знаю, что произошло после этого. Мне было холодно, мысли путались. Я чувствовала, как замедляется мое сердце — тук, тук, туууууук, словно изо всех сил пытается найти необходимый объем крови, чтобы разлить хоть что-то по моему измождённому телу.

Я все еще чувствую на бедрах холодный воздух, и начинаю паниковать.

«Он меня изнасиловал?»

По ощущениям внизу живота боли нет. Во всяком случае, не сильнее, чем после наших с Уиллом жарких игрищ на кладбище. Я сгибаю левую руку, на которой больше нет обручального кольца, но, к счастью, нет и веревок. Пусть забирают это чертово кольцо. Мне достаточно рук и ног, спасибо большое. Инстинктивно я кладу руку между ног, прикрываясь, но также проверяя, нет ли каких-либо признаков того, что со мной что-то сделали, пока я была без сознания.

В том смысле, что я уже не на стуле, так ведь? Я лежу на спине. Подо мной что-то мягкое. Шершавое, как дешевый поролон. Матрас. Я на матрасе. Но это не ортопедический матрас от Tempur-Pedic, нет. Это нечто разработанное специально для камеры пыток. Подо мной сыро, то ли от крови, то ли от мочи, то ли от того и другого. (Tempur-Pedic — американский бренд, специализирующийся на товарах для сна. Основа бренда — запатентованный материал TEMPUR, который подстраивается под каждый изгиб тела. — Прим. пер.)

Я почти ничего не вижу, но глаза уже не завязаны.

«Я всё еще голая?»

Правой рукой я ощупываю свою грудь. На мне надето что-то хлопковое, мягкое со слабым запахом сигаретного дыма и мужского лосьона после бритья, — откуда-то очень знакомый мне аромат сандалового дерева.

Футболка. Вот что на мне надето. Но она мне велика. Рукава широкие — ниже локтей. Подол доходит до середины колен. А из-под ворота свободно выглядывают мои ключицы. На мне мужская футболка, а под ней я такая же голая, как в тот день, когда родилась, и, вероятно, такая же окровавленная.

Я продолжаю ощупывать свое тело, все еще слишком слабая, чтобы попытаться сесть. Меня бесит, что я потеряла так много крови. Конечно, мне сейчас очень пригодились бы все мои силы, чтобы попытаться выбраться отсюда, подальше от этих психов. Рана на бедре теперь перевязана чем-то похожим на марлю или бинт, а чуть выше колена он закреплен маленьким зажимом-бабочкой. Кажется, что кто-то надо мной поработал.

Но я все еще в темной комнате, в чужой футболке и пытаюсь определить, не попали ли в мое влагалище какие-нибудь посторонние предметы, пока я была в отключке.

Внезапно загорается лампа, и я с трудом сдерживаю крик. Затем резко сажусь, голова кружится, я в опасной близости от потери сознания. Затаив дыхание, я, по-прежнему прикрываясь рукой, отползаю от источника света, пока меня не останавливает стена, и тогда я ползу вдоль этой стены, пока она тоже не заканчивается, и я не оказываюсь зажата в углу, и идти мне больше некуда.

— Не волнуйся, я тебя не трахал, — произносит тихий голос, доносящийся оттуда, где все еще горит небольшая лампа. Это голубой детский ночник в форме облака. Он заливает комнату жутким голубым сиянием, от которого мне становится еще холоднее и начинают неконтролируемо стучать зубы. Ночник освещает силуэт мужчины, который сидит на полу и, подтянув колени к груди, наблюдает за мной.

На нем больше нет балаклавы. Это тот же самый парень? Что-то в нем буквально кричит об опасности, но его голос кажется... знакомым. Как будто когда-то мы с ним уже встречались.

Я понимаю, что все еще держу руку между ног. Вот почему он так сказал. «Не волнуйся, я тебя не трахал». Это прозвучало почти... обиженно. Как будто моего похитителя расстроило то, что я сочла его способным заняться сексом с находящейся в отключке пленницей.

Я продолжаю прикрываться рукой. Он прижался ко мне губами. Поцеловал меня туда, как целовал бы в губы любовник. Уилл ласкал меня бесчисленное количество раз, но он никогда, никогда так меня не целовал. У меня нет желания, чтобы кто-нибудь еще когда-нибудь снова целовал меня там.

«Беги», — кричит всё мое тело, и к этому хору присоединяется разум. — «Беги!»

Мои конечности слабы и обескровлены, голова склонилась набок. Я не смогла бы убежать, даже если бы было куда. Прикрывающая мое тело футболка задралась на спине, пока я ползла, ягодицы затекли от грубого бетона, на котором я сижу.

Я все так же тяжело дышу, мои глаза начинают фокусироваться. Я вижу очертания широких плеч, едва заметные черно-красные татуировки, покрывающие обнаженную грудь.

Мужчина встает на колени и приближается ко мне. Я вжимаюсь в угол, стараясь казаться как можно меньше.

— Это не значит, что до моего прихода товар не попробовал кто-то другой, — добавляет он.

Я содрогаюсь при мысли о том, как меня бросают на матрас и трахают, а я об этом даже не догадываюсь.

Каждый раз, когда он говорит, у меня начинает пульсировать голова. Один только звук его голоса подобен хождению по битому стеклу.

«Я знаю тебя. Черт возьми, откуда я тебя знаю?»

На меня накатывает новая волна тошноты, и я прикладываю все оставшиеся силы, чтобы сдержать желчь, которая вот-вот выплеснется наружу.

Мужчина встает и, нависнув надо мной, расстегивает джинсы. Я начинаю плакать. О, Господи. Это оно. Он положил меня на матрас, чтобы изнасиловать. Мой похититель расстегивает джинсы и спускает их вниз по бедрам, обнажая мускулистые, покрытые татуировками ноги и обтягивающие черные боксеры, прикрывающие то, что мне совсем не хочется видеть.

— Пожалуйста, не надо, — хнычу я. — Я сделаю все, что захочешь. Только не это. Пожалуйста.

Из моего рта вырываются еще какие-то слова, я даже не осознаю, что произношу. Мольбы, просьбы.

Пожалуйста.

Не надо.

Неожиданно, словно ушат ледяной воды, его джинсы летят мне в лицо, а затем падают передо мной на матрас.

— Ты замерзла, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Я не собираюсь тебя насиловать. Девушке из династии Капулетти, наверное, трудно это понять, но мне не нужно заставлять телок сосать мой член.

Я в шоке опускаю взгляд на джинсы, затем поднимаю на мужчину, который снова отходит от меня. Мои глаза, которые долгое время были завязаны, продолжают привыкать к тусклому освещению комнаты.

— Спасибо, — говорю я, схватив джинсы и осторожно натягивая их на дрожащие ноги.

За что я благодарю этого парня? Может, просто хочу успокоить его, утихомирить и не раздражать еще больше. Но еще я хочу надеть джинсы — дополнительную защиту для моего бедного тела, чтобы было чем прикрыться, поскольку мои трусики давно исчезли вместе с остальной одеждой.

Джинсы мне слишком велики. Они на мне болтаются, но я все равно так за них благодарна, что готова расплакаться. Вообще-то, я могла бы расплакаться и без этого. Мое бедро начинает гудеть от боли, а вколотые мне наркотики просто отвратительно влияют на мое чувство равновесия. Губа припухла и в месте удара имеет металлический привкус. А между бедер у меня все горит, этот непрошеный поцелуй впился в мою плоть, оставив после себя ожог.

— Итак, — говорит он. — Эйвери Капулетти. Он произносит мое имя так, словно это сплюнутый на землю яд. — Не хочешь рассказать мне, что, мать твою, происходит?

Этот хриплый голос. Растрепанные волосы, длинные на макушке и короткие по бокам. С нашей последней встречи у него стало больше татуировок. В то утро я нашла свою сестру мертвой, она плавала в нашем бассейне в ореоле своих волос, как русалка. Именно он помог мне вытащить ее из воды. Именно он начал делать ей искусственное дыхание, в то время как я напрочь слетела с катушек и орала ей очнуться. Я помню, как смотрела на вытатуированных у него на руках драконов и черепа, когда он ритмично надавливал на ее бездыханную грудь. Теперь они у него везде, начинаются от ушей и змеятся по шее до самых кончиков пальцев ног. Я не вижу ни одной части его тела, которая не была бы покрыта татуировками, кроме, наверное, лица.

Его окровавленного, припухшего лица. Он выглядит так, будто поучаствовал в драке. Возможно, после того, как я потеряла сознание, произошла какая-то борьба.

И, наконец, я вижу его глаза. Тут слишком темно, чтобы разглядеть их цвет, но я вижу их форму. Могу различить контур его губ.

«Я знаю, кто ты такой».

Как будто кто-то вырвал мое сердце и разбил его вдребезги о грязный пол. Я узнала бы эти губы где угодно. Это были первые губы, которые я поцеловала.

«Как из всех людей на свете именно он смог учинить такое?»

— Ты, — шепчу я, узнав своего похитителя.

— Привет, принцесса, — говорит Ром Монтекки, веселый тон его голоса сочится сарказмом. — Или, подожди, я так понимаю, ты теперь королева, верно? Прошла целая вечность. Кстати, когда мы в последний раз с тобой тусовались?

Я стискиваю зубы, морщась от пульсирующей боли в бедре. Жаль, что у меня нет сил вскочить и содрать с него эту чертову самодовольную рожу.

— В последний раз, когда мы с тобой тусовались, ты делал искусственное дыхание рот в рот моей мертвой сестре. Но уверена, что ты это помнишь.

Его самодовольство улетучивается. Глаза сужаются, дыхание учащается — я только что вывела из себя Рома Монтекки одним-единственным предложением?

— Как я мог забыть? — парирует он, и его слова полны ехидства и колкостей. — А вот ты запамятовала, так ведь? Это была не последняя наша встреча.

Он сказал эти слова, чтобы причинить мне боль, и справился со своей задачей. Вспомнив, что с ним случилось из-за меня, я опускаю голову от стыда, в горле комом встает чувство вины.

— Значит, это расплата?

— Малышка, это даже близко не похоже на расплату за то, что сделали со мной ты и твоя семья.

Малышка. Может, мне и двадцать пять, и я уже взрослая, но под пристальным взглядом Рома я снова становлюсь ребенком, которого нужно спасать. Только на этот раз он не тот, кто подхватит меня на руки и унесет в безопасное место.

Горе подобно внезапному наводнению; оно обрушивается на меня, неожиданно, непрошено. Кивнув, я перевариваю ситуацию, я еще не оправилась от потрясения, чтобы думать о том, как отсюда выбраться. Снова осматриваюсь вокруг, теперь, зная, кто меня похитил, все кажется другим. Даже уместным. Потому что когда-то давным-давно я предала Рома Монтекки самым жутким образом, какой только можно вообразить. Я лишила его свободы. В одно мгновение на меня свалился долг, за которым он однажды должен был прийти — в глубине души я всегда это знала.

Просто не думала, что это произойдет сегодня. И не так.

— Во времена нашего знакомства ты был добрым, — шепчу я. — Ты не был жестоким. Не таким, как сейчас.

Губы Рома растягиваются в ухмылке.

— Если ты сочла жестокостью то, что я перебинтовал твои раны и дал тебе свою одежду, то боюсь представить, что ты считаешь проявлением доброты.

— Проявлением доброты было бы отпустить меня домой, — говорю я.

Мои глаза немного привыкли полумраку, и теперь я могу различить цвет его глаз. Они ярко-голубые, точно такого же цвета, как дно бассейна, в котором мы нашли мою мертвую сестру. Его глаза так же холодны, как та вода, но во взгляде Рома Монтекки есть что-то такое, от чего меня бросает в жар и начинает кружиться голова. Это осознание. Чувство вины. Мучительный стыд за низвержение того, кого ты когда-то любил, сжигает сильнее, чем любая болезнь.

По крайней мере, я думаю, что когда-то его любила.

— Проявлением доброты было говорить правду, — категорично отвечает он. — Но в тебе не осталось доброты, так ведь? У тебя в жилах течет лишь кровь твоего отца.

От этих слов у меня вспыхивают щеки. Потому что он прав, как и Уилл. Я всегда буду девочкой с комплексом отца. Девочкой, которая ради своего отца будет лгать, воровать, изменять. Девочкой, которая все это уже сделала.

— Ты собираешься меня убить? — спрашиваю я его в лоб.

Ром смеется.

— Господи, девочка. И что в этом прикольного?

Теперь я чувствую холод. В глубине души мне хочется, чтобы он меня убил, потому что такая смерть явно будет намного легче того, что, как я думаю, Ром приготовил для того, кто стал причиной его краха.

Ром разглядывает меня, облизывая губы. Мне приходит в голову, как жалко я, наверное, выгляжу: лежу на полу, растрёпанная и истекающая кровью, как какое-то животное. Хотя, если мое состояние и доставляет ему радость, он отлично это скрывает.

— Прошло так много времени, я уж подумал, может, ты меня забыла. — Его слова звучат почти непринужденно, но я слышу в них скрытый смысл, ярость. Он действительно думает, что я о нем забыла.

Я закрываю лицо руками, чтобы он не увидел тот затравленный взгляд, который, вспыхивает у меня в глазах, словно спичка, всякий раз, когда в мои мысли просачивается Ром Монтекки.

— Я пыталась, — честно отвечаю я. — Поверь, я пыталась.

— Итак. Иногда маленькая лгунья может говорить правду.

— Ром, — протестую я, глядя на него снизу-вверх.

— Я тебе не Ром, — вскипает он. — Ты отправила меня в тюрьму. На два года. Ты.

— А ты чуть не убил моего двоюродного брата, — говорю я, но в моих словах нет уверенности.

— Какой же я злодей, — с горечью говорит Ром. — Наверное, когда я увидел, что с тобой делает Тай, мне следовало закрыть дверь и уйти. Этот маленький ублюдок заслужил каждую сломанную мною кость и даже больше.

Я с болью сглатываю.

— Знаю.

— И все же он вышел сухим из воды, а меня посадили.

Какое-то время никто из нас не произносил ни слова. У меня так кружится голова, что мне нужно взять паузу, чтобы перевести дыхание.

— Так вот откуда у тебя эти шрамы? — спрашиваю, наконец, я. — Ты получил их в тюрьме?

Ром разводит руки, указывая на рельефные серебристо-красные линии, которые почти, но не полностью, скрыты татуировками.

— Что? Эти?

Я киваю.

— Какие-то да.

— А остальные? — настаиваю я, не уверенная, хочу ли знать ответ.

На секунду во взгляде Рома проскальзывает что-то темное.

— Для Монтекки есть более опасные места, чем тюремные стены.

Не успеваю я толком над этим поразмыслить, как у меня начинает пульсировать нога, боль становится все сильнее. Действие вырубившего меня наркотика стремительно слабеет, а вместе с ним и опиатный кокон, отделяющий меня от моих нервных окончаний. Я прикусываю щеки, думая о своей необычной ране и бесчисленных шрамах Рома. Все они причиняли ему такую же боль? Как он это переносил? И проклинал ли он мое имя каждый раз, когда острое лезвие рассекало его плоть?

— Думаю, лжешь как раз ты, — шепчу я. — Ты собираешься меня убить.

— Если бы я собирался тебя убить, ты была бы уже мертва, — наконец произносит он.

В своих самых смелых мечтах (или в самых страшных кошмарах) я никогда не думала, что окажусь в аду вместе с ним.

Никогда не думала, что снова его увижу.

На глаза наворачиваются слезы, когда я вспоминаю, как он прикасался ко мне губами. Но... на погрузочной площадке отеля Palatial их было двое. Так что, возможно, это сделал не Ром. Возможно, это был его сообщник. Если бы это он так меня целовал, то, наверное, весь был бы в моей крови? Я в таком замешательстве, что все приходит слишком тяжко и медленно.

— Что ты натворил? — шепчу я. — И что собираешься делать?

Он мне не отвечает. Вместо этого Ром бросает мне что-то. Я не пытаюсь это поймать — у меня для этого слишком мало сил и крови, — но предмет все равно оказывается у моих ног. Вода.

— Ты потеряла много крови, — говорит он. — Тебе нужно попить.

Я жадно срываю с бутылки крышку и, не тратя времени на изучение напитка, начинаю судорожно его глотать. Он прохладный, освежающий, приятный и... дурманящий.

А может, и нет. Может, это просто из-за моей жуткой слабости, от того, что сердце из последних сил пытается перекачать по телу скудный запас крови, чтобы сохранить во мне жизнь.

Как бы там ни было, пять минут спустя я уже лежу на матрасе, тяжело дыша и стараясь не отрубиться. Комната кружится вокруг меня, как на цирковых аттракционах, когда гравитацией тебя прижимает к краю вращающегося диска, и ты кажешься себе такой тяжелой, что едва можешь моргать. Вот что я чувствую сейчас, глядя на мальчика, выросшего в мужчину, мужчину, который больше всего на свете хочет разрушить мою семью.

— Чего ты хочешь? — шепчу я почти в кромешной темноте.

По выражению его лица ничего невозможно понять.

— Ром! — не унимаюсь я. — Чего ты хочешь?

— Ты понятия не имеешь, что происходит, так ведь? — спрашивает он, и я не могу определить, то ли ему весело, то ли больно, то ли и то и другое.

Мои губы опухли и онемели, веки невыносимо отяжелели.

«Зачем ты привез меня сюда?» — хочется спросить мне, но не успеваю я пошевелить губами, как всё погружается во тьму.