ЭЙВЕРИ

Я медленно прихожу в себя, а потом резко просыпаюсь. Просыпаюсь, одна и совершенно ничего не вижу.

У меня все еще на голове мешок? Я слегка ерзаю, пытаясь понять, где нахожусь, куда делись мои конечности, почему я так медленно собираю воедино свои мысли.

Наркотики. Я помню острую боль от вонзившейся в руку иглы, растекающееся по венам жжение, как только то, что мне ввели, начало распространяться по моему телу подобно лесному пожару.

Кто-то мне что-то вколол.

Это вырубило меня к херам. Все вокруг загудело, а затем произошло короткое замыкание. Понятия не имею, как долго я была без сознания. Где я была? Что делала? Что делали со мной?

Мои мысли мутные, тяжелые, придавленные наркотиками. Я снова дергаю руками. Где мои чертовы руки? Постепенно ко мне начинают возвращаться ощущения.

Я сижу на стуле.

Стоп. Я привязана к стулу.

Я пытаюсь высвободить запястья из того, то их держит, и чувствую жжение от прилипших к чему-то волосков у меня на руках.

Клейкая лента. Кто бы это ни был, он примотал меня скотчем.

Где мои ноги? Я их не чувствую. Только онемение ниже пояса. Несмотря на царящий в голове туман, я, как могу, концентрируюсь и напрягаюсь, чтобы услышать хоть что-нибудь, что могло бы мне подсказать, где я нахожусь, и есть ли рядом со мной кто-то еще.

Где. Я?

И тут на меня, словно поток ледяной воды, обрушиваются воспоминания. Мой отец убит. Одним-единственным выстрелом, от которого все разлетелось вдребезги. Отец в смокинге роняет бокал с виски на твердый кафель, бокал разбивается у его ног, а белую рубашку заливает кровь. Его падение в бассейн, сильный всплеск воды от мертвого тела, и пятьсот человек в бальных платьях и дизайнерских костюмах кричат и бросаются врассыпную, никому из них не хочется стать второй жертвой огнестрела. Мое желание прыгнуть в воду вслед за дядей, помочь ему спасти моего отца. Руки, до синяков сжавшие мои плечи, Джошуа с моей личной охраной уводит меня, якобы в безопасное место, а на самом деле прямиком в ловушку.

Кто-то застрелил моего отца, чтобы похитить меня. Для отвода глаз. И этот кто-то не шутил. Я видела, куда он выстрелил — прямо в центр его груди.

Жив ли он вообще, чтобы знать о моем похищении?

— Чего ты хочешь? — наконец, спрашиваю я тьму, давящую на каждую клеточку моего тела. Когда я говорю, у меня болит горло, мой голос разъедает жажда и превращает его в скрежет. Сколько я уже здесь?

И где здесь?

Повязка у меня на глазах плотная, но мягкая, как шелк. Может, несколько слоев шелка.

— Моя семья заплатит любой выкуп, — говорю я.

— Просто скажи им, чего ты хочешь. Они это дадут.

Я даже не знаю, есть ли кто-нибудь рядом.

Наблюдает ли кто-то за мной.

Может, я похоронена заживо, или сижу на чьем-нибудь чердаке, или в моем собственном гребаном доме. Я ничего не вижу. Не знаю.

Страх продолжает течь по моим венам, словно яд. За страхом прячутся остатки моей ретивости Капулетти: кто, черт возьми, оказался настолько глуп, чтобы похитить дочь Огастаса Капулетти?

— Послушай, — говорю я, стараясь быть убедительной, что нелегко, поскольку я привязана к стулу, мои запястья и лодыжки стянуты чем-то вроде клейкой ленты, а на глазах у меня повязка. — Просто скажи...

Ощущение такое, будто чья-то большая грубая ладонь бьет меня с такой силой, что я чувствую, как лопается моя губа, ощущаю на ней медный привкус свежей крови. Я издаю вопль. Мне никогда в жизни не было так страшно — я была уверена, что разговариваю с воздухом. Сколько времени этот человек стоял передо мной, ожидая, когда я очнусь?

Мой разум пытается собраться с мыслями, что-то предпринять, но прежде чем я успеваю подумать, прежде чем придумываю идеальный аргумент, чтобы меня отпустили, с моих глаз срывают повязку и тут же запихивают ее мне в рот. Импровизированный кляп, от которого меня тошнит. Я подавляю рвотный позыв, ткань во рту — это вторжение, атака на мои чувства. От внезапно вспыхнувшего слабого света мои глаза становятся вместилищем пронзительной боли, теперь, вновь обретя зрение, я пытаюсь разобраться в том, что меня окружает. Кляп задевает мне горло, я пытаюсь вытолкнуть его языком, но он не поддается.

Блядь. Блядь, блядь, блядь. Когда мой взгляд фокусируется на стоящей передо мной фигуре, я напрочь забываю о кляпе. Мужчина, высокий, более шести футов, одет во все черное, на голове та же черная лыжная маска, что и раньше. Сейчас на нем пластиковые хирургические перчатки, кожаных нигде не видно — это чтобы на мне не осталось его ДНК, или он готовится порезать меня на мелкие кусочки?

Я оглядываю себя. Нижняя часть моего платья исчезла, пышная газовая юбка — воспоминание о долгой минувшей ночи. Она лежит кучей тюля в углу комнаты, в которой меня держат, и, как я теперь вижу, размером она с большую спальню с полом из грубого бетона. У одной стены я вижу тонкий матрас, у другой — маленький обеденный стол. Почти всю стену комнаты занимает большое горизонтальное зеркало, а рядом с ним находится металлическая дверь, которая кажется толстой и увесистой. Думаю, это мой путь к спасению, но я отложу эту информацию до другого раза. Я украдкой оглядываюсь по сторонам, пытаясь узнать, как можно больше о том, где нахожусь, но в то же время не отрываю взгляда от стоящего передо мной мужчины.

Комната освещена лишь одной стоящей на столе синей лампой, на фоне глухих серых цементных стен тени здесь кажутся большими и угрожающими. Мой похититель тянется за чем-то на столе, и я вытягиваю шею, чтобы увидеть, что у него в руках.

Нож.

Я начинаю учащенно дышать, что чертовски трудно сделать, когда дышишь только носом. Мужчина подносит нож к моему животу и направляет его прямо между грудей, все еще обтянутых лифом платья, зашитого на мне всего несколько часов назад. Или прошло больше, чем несколько часов? Сколько я уже здесь нахожусь?

Думаю, прошло не так уж много времени. Чувствуется неприятная переполненность мочевого пузыря, но боли пока нет — значит, я здесь не более нескольких часов. Насколько я помню, мне ни разу не пришлось воспользовался туалетом, и по ощущениям мое нижнее белье не кажется мокрым. Так что, судя по этим расчетам, сейчас, скорее всего, раннее утро.

С отчаянием, почти граничащем с голодом, парень в балаклаве разрезает корсет моего платья ровно посередине и сдёргивает его с моего тела. Я отшатываюсь, зажмуривая глаза. Моя грудь выпрыгивает из-под некогда тесного материала, и из-за пронизывающего холода соски тут же становятся твердыми. Бюстгальтер был вшит в корсет платья, поэтому, разрезав его, мой похититель оставил меня обнаженной. Все, что на мне сейчас надето, — это простые бесшовные трусики телесного цвета, чтобы платье сидело идеально, без следов от белья. Но меня лишают даже этого — нож разрезает ткань на бедрах, и она спадает. Я слегка раздвигаю ноги, чувствуя, как между них проникает ледяной воздух, и у меня из груди вырывается мучительный вздох, который никто никогда не услышит. От холода у меня так сильно дрожат колени, что удивительно, как это я еще не завалилась на пол вместе со стулом.

Я вздрагиваю, почувствовав, что мой похититель прикладывает к моему обнаженному бедру что-то холодное. Нож. Я протестую сквозь торчащий во рту кляп, но сквозь ткань не доносится ничего, кроме искаженного глухого звука. Я совершенно голая, я умоляю, дрожу, я, мать его, рыдаю, но он не обращает на мои мольбы ни малейшего внимания. Вытаращив глаза, я смотрю, как мужчина берет нож и вонзает его во внутреннюю поверхность моего бедра. Боль такая жгучая, такая разъедающая, что к горлу подкатывает тошнота. С большим трудом я сглатываю ее, в носу горит от внезапного прилива желчи, которая, по всей вероятности, хлынула бы у меня из носа, не приложи я максимум усилий. Я таращусь на растущий у меня на бедре порез, будто пациентка, которая очнулась посреди операции и заглянула внутрь себя.

По внутренней поверхности бедра проходит крупная артерия. Я помню из уроков биологии. Как она там называется? Если он полоснет по ней, я могу за считанные минуты истечь кровью.

Всего несколько часов назад я посмеивалась над тем, что выйти замуж — это участь похуже смерти. Но на самом деле я так не считала, потому что сейчас сделала бы все, что угодно, лишь бы остановить медленное, методичное скольжение ножа по моей коже. Когда она лопается под ним, я вскрикиваю, нож невероятно острый, а кожа невероятно хрупкая. Я во все глаза смотрю вниз, на то место, где появляется аккуратная красная линия, а затем из нее начинает хлестать кровь, как поток водопада. Как же много крови. За свою короткую жизнь я повидала много крови — побочный эффект моей фамилии, — но мне никогда не приходилось видеть, как она хлещет из моего собственного тела. Я жутко мерзну, у меня стучат зубы. Понятия не имею, то ли это из-за того, что тут и правда колотун, то ли из-за того, что я так стремительно теряю огромное количество крови, но в любом случае, мне так холодно, что каждый сантиметр на моем теле покрывается гусиной кожей.

Мой похититель обмакивает в кровь палец и подносит его к моей груди. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть, что этот парень делает с моим бедром, и тогда он хватает меня за волосы и одним рывком заставляет сесть прямо. Я дрожу, воздух в комнате становится холоднее, мои обнаженные соски болезненно напрягаются, или, возможно, это я мерзну, потому что быстро теряю кровь.

Он рисует пальцами буквы у меня между грудей — жутковатое действие, напоминающее мне неуклюжие рисунки маленького ребенка, размазывающего своими руками яркие краски. Мой безликий похититель еще пару раз берет кровь из раны на моем бедре, а затем отступает, очевидно, удовлетворенный своей работой. И только тогда я вижу, что он на мне написал.

Две буквы. ХО.

Уткнувшись подбородком в грудь и растерянно моргая, я таращусь на эти две буквы и пытаюсь высмотреть в них что-то, ну хоть что-нибудь еще. Всем известно, что убийца ХО не оставляет выживших. Он оставляет за собой только обнаженную и кристально чистую смерть с аккуратной нарисованной на груди у жертвы визитной карточкой.

XO.

Теперь все очевидно. Этому безликому человеку не нужен выкуп. Ему нужен мой страх. Моя жизнь.

Этот безмолвный псих кружит у меня за спиной, снова зарывается руками мне в волосы, а затем опускает их ниже, трогая мое лицо, шею и так сильно щиплет меня за сосок, что я вскрикиваю. Он тянет меня за волосы, запрокидывая мою голову назад и в сторону, а затем прижимает меня щекой к своим черным брюкам. Я чувствую под ними эрекцию, твердую, как сталь, из которой выкован нож. Я начинаю плакать. Он причинит мне боль.

Убьет меня.

Я поднимаю глаза и, снова взглянув на него, вижу, как он кладет нож на пол у своих ног. Мой похититель подходит ко мне, приседает передо мной и, положив свои затянутые в перчатки руки мне на колени, раздвигает их шире. Без давления другого бедра моя рана кровоточит намного сильнее и обильней, и я изо всех сил пытаюсь втянуть носом побольше воздуха. Мужчина снимает одну перчатку и, демонстративно проведя ею по моей коже, бросает на землю, затем подносит указательный палец к моему влагалищу и проникает внутрь. Я протестующе ору в кляп, проникновение в мое самое интимное место ужасно, его палец большой и грубый, к тому же пытается протолкнуться туда, где нет смазки. Я непроизвольно напрягаюсь всеми мышцами, желая исторгнуть его из себя, замкнуться в себе и умереть прямо здесь, прежде чем он сможет еще больше меня унизить.

Я вижу, что это сопротивление его злит. Мужчина прекращает попытки трахнуть пальцами неподдающееся отверстие и снова переводит свое внимание на мое бедро. Он просовывает пальцы в проделанную им рану, и сквозь кляп доносится мой сдавленный стон. Поврежденные нервы моей ноги молят о пощаде, меня пронзает острая, раскаленная боль. Густо смоченными в крови пальцами он снова пытается проникнуть в меня, и на этот раз это ему удается. Я невероятно напряжена там, внизу, от страха и желания моего тела оградить себя от болезненного вторжения, но всё, что мне удается, это сжать мышцы вокруг его входящего и выходящего пальца. Большим пальцем мужчина находит мой клитор, это не более чем нежнейшее прикосновение к его защитному капюшону, но от этого движения все мое тело отзывается и вздрагивает в ответ. Он наклоняет голову набок, обхватывает ладонью меня за задницу и тянет к себе.

Я снова кричу, но, реально, что толку? Никто меня не услышит. Никто мне не поможет. Да и каким образом? Моя задница теперь на самом краешке стула, и из-за этого положения его спинка упирается мне в спину, как раз туда, куда менее суток назад упирался жесткий край алтаря семейного склепа, когда в меня входил Уилл. Всё это было в другой жизни? Теперь это кажется таким далеким, так трудно за это ухватиться, но с каждым толчком жесткой спинки стула мне в спину воспоминания о нас с Уиллом, становятся все острее.

«Уилл. Куда ты делся? Ищешь ли ты меня?»

И вторая, более тошнотворная мысль.

«Ты был частью всего этого? Это твой способ вернуть свою жизнь?»

Нет. Он бы никогда такого не сделал. Нет, мужчина, стоящий на коленях у меня между ног, пока я медленно истекаю кровью, — незнакомец, в этом нет никаких сомнений. И я ни в чем в жизни не была так уверена, как сейчас. Нельзя подвергнуть такому знакомого тебе человека. Невозможно любить кого-то восемь лет, а потом приложить руку к чему-то настолько ужасающе жестокому, настолько извращенному.

Только сегодня утром я сокрушалась о своей судьбе, о том, что обречена носить фамилию Капулетти, а теперь единственное, чего я хочу, — это использовать свое имя и власть, чтобы высвободиться из этой ситуации, этого места, от этого человека и его грубых пальцев.

И это ведь только его пальцы, верно? Мне следует радоваться тому, что он не пытается засунуть в меня свой член. Но я не рада. Я шокирована до самой глубины своего естества, буквально, каждым движением его пальцев, каждым скольжением его ногтей у меня внутри, это жестокая реальность, насильственное пробуждение.

«Вот так я умру».

Я кричу в кляп.

Мужчина снова бьет меня по лицу, да так сильно, что голова отлетает в сторону. Он приподнимается со своего места и вытаскивает у меня изо рта мокрую повязку. Затем завязывает мне глаза, и я снова ничего не вижу, на этот раз пропитанная слюной ткань прилипает к моей коже, как клей.

— Пожалуйста, — умоляю его я.

Снизу повязки есть небольшая щель, и я, затаив дыхание, смотрю, как он закатывает балаклаву, обнажив лишь подбородок и рот. Тут слишком темно, чтобы разглядеть детали, могу только сказать, что он чисто выбрит. Слишком темно, чтобы разглядеть форму его челюсти, цвет кожи и что-либо еще.

Мужчина широко разводит мои колени и снова устраивается у меня между ног, я чувствую, как его горячее дыхание обдает мои бедра, а острая спинка стула вот-вот переломит пополам мою спину. Однако я сосредотачиваюсь на боли — это хоть какое-то отвлечение от того, что он, по всей видимости, собирается сделать.

«Пожалуйста, не надо».

Так и есть. Он все сильнее и сильнее разводит мои колени, пока мне не начинает казаться, что мои бедра вот-вот треснут, и запечатлевает долгий, тягучий поцелуй прямо на моем набухшем комочке нервов. Мой похититель целует его так, как целуют губы, массируя его языком длинными, накатывающими волнами, пока я не начинаю задыхаться и больше не пытаюсь отстраниться, потому что только и делаю, что усиливаю трение между его ртом и моей кожей, энергия сходит на нет, конечности наливаются свинцом. Все это кажется мне грязным. Отвратительным. Так делает любовник. А не незнакомец, взявший тебя в заложники.

— Помогите! — кричу я. — Кто-нибудь! Помогите!

Мужчина смеется, касаясь моего клитора, и от этой вибрации становится только хуже. Я бы предпочла, чтобы меня измутузили на полу, ударили электрошокером. Что угодно, только не это.

Он отстраняется, и тут я чувствую, как его пальцы теребят камень у меня на руке. Ну, конечно. Мое обручальное кольцо стоимостью в хуллиард долларов. Сейчас я чего бы только не отдала, чтобы побыть несчастной невестой Джошуа Грейсона, слоняться по вечеринке в честь моего Дня рождения и вести светскую беседу.

Чего бы только не отдала.