Я улыбаюсь, мешая краску на палитре. Кто бы мог подумать, что мне так понравится рисовать. Это будто возвращает меня туда, в то время, когда я была легкая и счастливая… И еще, если честно, письмо Ильи вчера подняло мне настроение.

Он понимает. Он мог бы прилететь сюда, надавить, уговорить, утащить меня обратно… но он дает мне самой разобраться.

Слышу, как подъезжает машина, подхожу к окну. Это фургончик. Я улыбаюсь.

Выбегаю к двери, как на праздник — и вижу, как водитель достает из машины еще один красный конверт.

— Пинки? — зовет он.

— Я! — сияю я.

— Два письма за два дня. Кого-то балуют. Распишитесь вот тут, пожалуйста.

Я расписываюсь, все еще улыбаясь.

— А вас как зовут? — спрашиваю я.

— Роман.

— Спасибо, Роман.

Я хватаю письмо и почти бегом поднимаюсь по ступенькам. Внутри разрываю конверт — и, как в прошлый раз, вытряхиваю его содержимое: на стол выпадает маленький флакончик.

Читаю наклейку и хихикаю. «Илья Мельников — Любовное зелье».

Моя любимая Пинки, раз уж я не могу тебе позвонить и не хочу выглядеть как маньяк из криминальных сводок, решил сделать по-старому — написать письмо.

Чтобы было «полное погружение», пшикни на письмо тем спреем, который лежит в конверте.

Учитывая твои… специфичные предпочтения — я, так уж и быть, подыграю. мВнутри — фото для твоей личной коллекции. Пользуйся с удовольствием и почаще.

Я морщу лоб. Что?.. Лезу в конверт — и нахожу фотографию, завернутую в белую бумагу. Разворачиваю — и смеюсь. На фото голые ступни Ильи: щиколотки скрещены, лежат на пуфике. Он сидит на террасе, на фоне — озеро и зеленые холмы «Зачарованного». На столике рядом — стакан виски. На нем серые домашние штаны.

Я замираю, разглядываю снимок — и вдруг понимаю: блин… он что-то делает со мной. От этого фото мне хочется оказаться там. Рядом.

Читаю дальше.

Надеюсь, у тебя все хорошо. Дни длинные. Ночи еще длиннее. Скучаю по тебе, любовь моя.

Навсегда твой Илья. Целую.

P. S. Ты уже начала вязать ошейники для своих внуков? Говорят, двойня — частая история. Я совсем не нервничаю.

Я улыбаюсь, взгляд цепляется за строчки, и я все-таки делаю, как он просит: беру флакончик и распыляю на бумагу. Подношу письмо к носу, делаю глубокий вдох, — и Илья Мельников обволакивает меня со всех сторон. Эти его дурацкие, именно «его» письма почему-то правда важны.

Я улыбаюсь. Хороший день.

Илья

Кирилл заглядывает в кабинет:

— Обедать пойдем?

Я поднимаю глаза.

— Эм…

Хочу. Но не хочу, чтобы он видел, куда мне придется зайти по дороге.

— Я пас, спасибо, — отвечаю я.

— Тебе надо есть.

— Я знаю. Просто… — я зависаю, быстро придумываю отмазку. — Мне в отделение почты надо. По пути что-нибудь возьму.

Кирилл хмурится и заходит внутрь.

— Зачем тебе на почту?

— Чтобы устроить себе банкет из восьми блюд. Как думаешь? — сухо бурчу я и снова смотрю в ноутбук.

Он садится на край стола.

— Есть новости от Кати?

— Нет, — отрезаю я громче, чем хотел, и стучу по клавишам. — С чего ты вообще взял?

— Ты никуда не выходишь, никого не видишь. С участка почти не выезжаешь, кроме работы.

— И что?

— Она уже почти шесть недель как уехала, Илья.

— И?

— Она не вернется, мужик.

Я взрываюсь.

— Слушай, — резко говорю я, — Катя — мое дело. И то, что между нами происходит, тебя не касается. Я накосячил, и хочешь ты этого или нет, я это исправлю.

— Тогда поезжай и привези ее домой. Ты знаешь, где она. Чего ждешь? Это вообще не похоже на тебя.

— Ты ее не знаешь. Она упрямая. Если я надавлю, в итоге потеряю навсегда. Я даю ей время, которое она заслуживает.

— Или время, чтобы забыть тебя.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Пошли, пообедаем, — вздыхает Кирилл. — Заодно закинем твое любовное письмо.

Я тяжело выдыхаю.

— Ладно.

Открываю верхний ящик, достаю красный конверт. Кирилл выхватывает его у меня, читает адрес и морщит лоб.

Пинки Лера

XXX, 98

Адлер

— Почему ты зовешь ее Пинки Лера?

— Долго объяснять.

Он переворачивает конверт и читает отправителя.

Эдуард Молчанов,

г лавный мусоролог всея «Зачарованного».

— Чего? Кто такой Эдуард Молчанов?

Я забираю конверт.

— По дороге объясню. Пошли.

Через двадцать минут мы стоим в очереди на почте. Кирилл рядом уткнулся в телефон.

— Следующий, — зовет оператор и поднимает глаза. — О, здравствуйте… мистер Молчанов.

Меня передергивает. Она уже запомнила это имя.

— Здравствуйте, — сухо говорю я и протягиваю конверт.

— Как обычно, в Адлер?

— Да. Спасибо.

Я достаю карту.

Она улыбается мечтательно:

— Надеюсь, это любовные письма. Так романтично… Вы каждый день отправляете Пинки письма уже месяц.

Я бросаю взгляд на Кирилла, он качает головой с выражением «ну ты и влип».

Я натягиваю вежливое лицо и снова смотрю на операторшу.

— Я бы тоже хотела такого поклонника, — добавляет она.

Я сжимаю челюсть. Все. Завтра пойду новое отделение.

Катя

Я тащу по дороге новый холст — он огромный. Прям как те, на которых я рисовала в детстве. Я подсела на это хобби, и каждый день получается все лучше.

Солнце, море, жизнь здесь… письма Ильи. У меня снова появляется жажда жить. Прежняя я потихоньку возвращается.

Нет давления. Нет траура. Нет той удушающей тоски — только теплые воспоминания и свобода. Я скоро позвоню Илье: его странные письма заставляют чувствовать себя ближе к нему. Я их перечитываю постоянно… и, кажется, скоро начну спать в обнимку с коробкой, где они лежат. Я хочу это починить. Он стоит того, чтобы попробовать еще раз.

Заворачиваю за угол — и вижу фургончик Романа у дома. Я машу рукой:

— Привет! Ты сегодня рано.

Он поднимает три красных конверта.

— Понедельник. Сегодня три письма.

Моя улыбка становится такой широкой, что, кажется, сейчас треснет лицо.

Илья пишет мне каждый день. Да, у нас не было романтичного начала, но он явно пытается это компенсировать. Хотя его письма — не совсем романтика, а какие-то странные и смешные заметки про его день. Он присылает фото, вырезки, мелочи. Каждое письмо заставляет меня улыбнуться. Каждое делает день ярче.

— Ого, какой холст! — Роман кивает на мою покупку. — Ты рисуешь?

— Ну… — я смущенно пожимаю плечами. — Ужасно. Но меня это успокаивает. Наверное, это главное.

Роман смеется.

— Нарисуй, как я каждый день доставляю тебе письма.

— Ладно. Только ты все равно не поймешь, что это ты.

— Не принижай свои способности, — улыбается он.

Я расписываюсь за письма и пулей взлетаю наверх. Перебираю конверты, ищу письмо за субботу — я люблю читать их по порядку.

Моя любимая Пинки, раз уж я не могу тебе позвонить и не хочу выглядеть как маньяк из криминальных сводок, решил сделать по-старому — написать письмо.

Чтобы было «полное погружение», пшикни на письмо тем спреем, который лежит в конверте.

Я улыбаюсь, представляя, как Илья разливает свой одеколон по этим микрофлакончикам. Воронку он, интересно, где берет? И кто печатает эти крошечные наклейки?

Вижу фотографию, завернутую в белую бумагу, разворачиваю — и замираю.

Это фото раскрытой ладони, ладонь вверх. На коже — огромные, страшные мозоли. Что за?..

Читаю дальше.

Реальные кадры моей правой руки.

Я взрываюсь смехом:

— Ты серьезно?

Любовь моя, все плохо. Мое тело требует тебя. Восемь недель без тебя — это как вечность. Я ждал тебя тридцать пять лет. Сколько еще мне ждать, чтобы снова держать тебя в руках?

Навсегда твой Илья. Целую.

Меня накрывает чем-то теплым и мокрым одновременно. Я моргаю сквозь слезы.

Выхожу на террасу, ставлю холст на мольберт, наливаю себе бокал вина, включаю на повторе «Style» Тейлор Свифт — и начинаю заполнять холст краской. Я улыбаюсь, слушая слова.

Илья

Я сижу на террасе и смотрю на «Зачарованное». Почти полночь… а я не могу уснуть. Я не расслаблялся уже, кажется, вечность. Я выжат.

Катя в Адлере… и я хочу только одного: прилететь, встряхнуть ее и привезти домой. Но в голове крутятся слова Бори. Я знаю: я мог бы прилететь, уговорить, забрать ее… но она должна сама захотеть вернуться. Она знает, что я чувствую, и все равно ушла. Как я мог все испортить?

Я прокручиваю первую неделю после ее отъезда и понимаю одно: хорошо, что Катя этого не видела. Мне пришлось обратиться в суд, чтобы прекратить сплетни про «любовный треугольник». Это был ужасный медиа-цирк.

Я делаю глоток виски. Горло обжигает. Я пишу ей письма, выворачиваю душу… но что-то не сходится. Я будто упускаю кусок пазла. Не понимаю, какой именно, но чем больше дней проходит без ответа от Кати, тем сильнее меня трясет.

Я доливаю виски, закуриваю сигару, выпускаю тонкую струйку дыма в прохладный ночной воздух.

Мысли возвращаются к фотографии, которую она вставила в рамку на мой день рождения. Я улыбаюсь, иду за ней, беру в руки.

На снимке я со спины, в темно-синем костюме, смотрю на озеро, а у ног — утки. Раннее утро, над пастбищами стелется туман. Кадр простой… и все равно какой-то слишком личный. Ее тайный взгляд на меня, когда я не вижу.

Я переворачиваю рамку и думаю: а что там, под стеклом?

Нахожу нож, аккуратно открываю задник, достаю фото — и вижу на обороте ее почерк.

С днем рождения, любимый. Я люблю тебя. Навсегда, Катя.

Грудь стягивает. Я читаю еще раз. И еще.

Навсегда, Катя.

«Навсегда» — это же значит навсегда… пока вдруг не перестало.

Я затягиваюсь сигарой. Внутри пусто и горько. Я полон сожаления.

Руки связаны: я не могу ей позвонить. Не могу заставить ее вернуться, как бы ни хотел. Я должен играть по ее правилам и уважать ее решение. Она должна захотеть вернуться ко мне сама. И я ненавижу это.

Я выпиваю стакан и наливаю снова — так быстро, что напиток проливается через край. Терпение — не мое. Два месяца. Я пишу ей каждый день… и ни слова в ответ. Она вообще получает мои письма?

— Спасибо, — говорит Кирилл официантке, когда она ставит перед нами тарелку с печеньем с предсказаниями.

Вечер пятницы. Кирилл вытащил меня ужинать. Я хочу быть где угодно, только не здесь.

Он пододвигает тарелку:

— Бери.

— Не хочу.

Он сует мне тарелку почти в лицо.

— Возьми. Ты же любишь эту ерунду.

Я закатываю глаза, беру одно печенье, ломаю.

На бумажке текст: «Совпадений не бывает».

Я приподнимаю бровь. Ха… когда-то я бы в это поверил.

— Что тебе выпало? — спрашивает Кирилл.

Я кидаю ему бумажку. Он читает и фыркает:

— Если это правда, то твоя жизнь — один большой гребаный узор.

Я молчу, глядя на него.

— Ну, сам подумай. Ты годами гонялся за этой художницей… и она объявляется ровно тогда, когда ты наконец влюбился. И вы с Катей познакомились онлайн… Из всех людей на планете ты наткнулся именно на нее. На женщину, с которой уже общался.

Я хмурюсь, слушаю.

— Странно, да?..

— Очень, — выдыхаю я, и в мозгу начинают крутиться мысли. Я снова читаю бумажку.

Совпадений не бывает.

Я всегда верил, что все происходит не просто так. Что никто не появляется в твоей жизни случайно. И вот я здесь. Я думаю долго, Почему мне все кажется искаженным? Чего я не вижу? А если я влюбился в Катю не случайно? А если это все чей-то большой план?

Я снова читаю: «Совпадений не бывает».

Хм.

На следующий день я стучусь к Боре. Он открывает быстро, и лицо у него мрачнеет, когда он видит меня.

— Привет.

— Привет, — говорю я. — У тебя есть минутка? У меня вопрос. И ты единственный, кто, кажется, может знать ответ.

— Эм…

Я смотрю ему в глаза.

— Пожалуйста.

Он отступает в сторону, я захожу и сажусь на диван. Боря садится напротив.

— Ну?

— Короче… — я запинаюсь, пытаясь собрать мысли. — У меня ощущение, что я что-то упускаю.

— В каком смысле?

— Я думаю, что должен был встретить Катю.

Он слушает молча.

— И я думаю, что должен был встретить ту художницу… но зачем — не понимаю.

Боря хмурится, как будто не догоняет.

— Боря, ты веришь в судьбу?

— Может быть, — он откидывается. — Не думал, что ты из таких.

— М-м. — Я киваю. — Есть что-то, что я не вижу?

— Что именно?

— Я не знаю. Просто чувство, что я упустил какой-то факт, но не понимаю какой.

Боря тяжело выдыхает.

— Она читает твои письма.

Я замираю.

— Читает? Что она сказала?

— Ничего. Только что ты пишешь каждый день и ей от этого легче.

Во мне поднимается надежда.

— Знаешь, — добавляет Боря, — впервые с тех пор, как умерли мама с папой, она звучит как раньше.

— То есть?

— Она работает ночами и учится вышивать, как мама. И даже снова начала рисовать.

— Что? Она рисует?

— Да так, балуется. Она сама не считает себя художницей. Но в подростковом возрасте она это любила.

Я шепчу, пораженный:

— Я этого про нее не знал.

— Думаю, она и сама забыла. Адлер и одиночество пошли ей на пользу.

Я улыбаюсь, представляя ее у мольберта.

— Значит, она читает мои письма…

Я встаю, собираясь уйти, но все еще цепляюсь за мысль:

— Если тебе что-то придет в голову — позвони, ладно?

— Позвоню.

Я тяжело выдыхаю.

— Я думал, ты уже плюнул на нее, — вдруг говорит Боря.

Я оборачиваюсь.

— Я ее люблю. С чего мне сдаваться?

Он смотрит на меня прямо.

— Ты уже сдавался. Раньше.

— Я не сдавался. Мне надо было закрыть историю с художницей, и я не жалею: я ее не тронул и вернулся к Кате. Да, я слишком долго тянул… но я не менял намерения, — я пожимаю плечами. — Наверное, мне тоже нужно было время, чтобы все переварить.

Боря провожает меня до двери. Я протягиваю руку.

— Спасибо, правда. Для меня многое значит то, что она читает мои письма.

— Пожалуйста.

— И если что-то вспомнишь…

— Да.

Я уже почти выхожу и вдруг замечаю фотографию на тумбе. Подхожу, беру рамку… и мозг будто выключается. Что?.. На фото Боря и Катя… и та самая художница.

Я поднимаю глаза на Борю.

— Откуда ты знаешь эту женщину?

— Кого? — он хмурится.

Я тыкаю пальцем в женщину на снимке.

— Вот ее. Откуда?

Боря смотрит — и его лицо меняется.

— Это наша сестра, Эля.