Дождь льет как из ведра. Я поднимаюсь по трапу в самолет так, будто иду на каторгу.

— Добрый день, Илья Сергеевич, — улыбается пилот.

— Здравствуйте, — я стряхиваю воду с зонта и складываю его.

— Вылетаем через пятнадцать минут. Хорошего полета.

— Спасибо.

Я прохожу в салон и сажусь на свое привычное место. Ну, давай уже, лети.

Телефон коротко пиликает. Я бросаю взгляд на экран.

Катя.

Открываю сообщение — и мрачнею. Ссылка на песню: «Never Enough».

Ну, конечно. Я провожу ладонью по лицу. Потом, как ни сопротивляюсь, любопытство побеждает: надеваю наушники и нажимаю «play».

Песня медленная. Про любовь. Про потерю. Я откидываюсь на спинку и тяжело выдыхаю. Хочу, чтобы это поскорее закончилось.

Ну, давай, лети уже!

— Илья Сергеевич, — улыбается официант. — Мы вас ждем. Госпожа Бушуева уже здесь.

Я киваю.

— Спасибо.

— Прошу в отдельный зал.

Я иду за ним через стеклянную галерею. Под потолком гирлянды огоньков, стол накрыт на двоих, свечи, камин.

И она сидит одна. Поднимает голову — и наши взгляды встречаются.

— Здравствуйте, — мягко улыбается она.

И у меня внутри все переворачивается. Она… ослепительная.

— Здравствуйте, — я хмурюсь, потому что она заставляет меня нервничать. В животе — странное, мальчишеское чувство. — Простите, что опоздал.

Она смотрит на меня своими огромными глазами.

— Лучше поздно, чем никогда.

Катя

Я сижу у окна и смотрю, как дождь превращает улицу в серую кашу. Даже погода — как я. Тяжелая. Мокрая. Сломанная. Я смотрю на часы. Илья уже в Сочи. И у меня в голове снова и снова возникает картинка: они сидят в какой-нибудь красивом, уютном месте, смотрят друг другу в глаза, улыбаются, как в кино. Я в аду.

— Все ли вам нравится? — осторожно спрашивает официант.

— А? — я опускаю взгляд на нетронутую остывшую пасту. — Да… простите. Я просто… — беру вилку, заставляю себя улыбнуться. — Немного не здесь.

— Может, вина? — он улыбается так, будто хочет меня спасти.

— Да, — киваю. — Это было бы… хорошо.

Он приподнимает бровь, ждет уточнения.

— Что? — хрипло спрашиваю я.

— Какое вино вы хотите?

Я моргаю, смущенно качаю головой.

— Не знаю. Выберите сами.

— Конечно.

Он уходит, а я запихиваю в рот вилку с пастой. И меня тут же мутит так, что я сжимаю зубы, чтобы не вырвало. Я заставляю себя проглотить. Есть — последнее, что я могу сейчас делать.

Домой тоже не хочу. Потому что там Даня с Ритой, и мне придется либо изображать, что все нормально, либо врать еще раз, либо сказать правду. Ни на то, ни на другое у меня нет сил. Лучше я просто подожду, пока они уснут. Так проще.

Девять вечера. И через пару часов я буду знать. Илья либо позвонит мне, либо нет. Он позвонит. Он любит меня. Я это знаю. Я верю в нас. Он должен.

Я ведь не придумала это все. У нас правда было что-то настоящее. Я не могу быть настолько наивной.

Я запихиваю еще кусок, и желудок снова сворачивается в узел. Меня сейчас вырвет.

Час ночи. Я иду по своей улице под дождем. Две бутылки вина за вечер — логично было бы чувствовать легкость. Но я чувствую только опустошение. Он с ней.

Я достаю телефон и проверяю его уже, наверное, десятый раз.

— Позвони мне, — шепчу я зло. — Позвони же…

Лицо сводит от слез. Почему это со мной происходит? Что я такого сделала, чтобы заслужить это? Родителей у меня нет. Сестра — заноза в заднице. И теперь мужчина, которого я люблю… даже не любит меня в ответ.

— Почему? — вслух плачу я. — За что мне это?

Я дохожу до подъезда и не могу зайти внутрь. Потому что, если зайду, мне придется лечь спать. А потом наступит утро и будет поздно отменять то, что случилось этой ночью. И я точно узнаю, что он сделал.

В голове снова вспышка: Илья и она просыпаются вместе. Он весь такой обаятельный, острый на язык, красивый, и она влюбляется в него окончательно. Как ей не влюбиться? Илью Мельникова легко любить.

Я опускаюсь на нижнюю ступеньку у подъезда и смотрю в пустоту. Дождь льется сверху. Я мокрая, напуганная, одинокая. И плачу. Хуже всего — тишина. То, что не досказано. То, что ты так и не услышал. Завершение, которого тебе не дали.

Три дня. Семьдесят два часа. Тысячи минут. Слишком много секунд, чтобы считать. В офисе тикают часы — громко, как будто в мегафон. Каждую секунду напоминают: время идет… а от него — ни слова, ни сообщения. Он с ней.

Я уже не сомневаюсь, но от этого не легче. Я правда думала, что он меня любит. И теперь моя вера в людей превратилась в пыль. Ему вообще было до меня дело? Если бы было, он бы так не поступил. Самое обидное — он даже не знает, что я знаю, зачем он уехал в Сочи.

Это был его план? Уехать «по делам» и просто исчезнуть? Заставить меня самой все закончить? Может, я вообще больше никогда о нем не услышу. Меня уже ничем не удивить. Это как пережить смерть.

Я до сих пор ничего не сказала Дане и Рите… не могу. Я не чувствую себя достаточно сильной, чтобы говорить об этом, поэтому я просто избегаю быть дома. Хожу в кино. Туплю в ресторанах. Провожу часы в спортзале. Что угодно, лишь бы не произнести вслух, насколько я разбита. Я ненавижу себя за эту слабость. Я думала, я крепче.

Среда. Тихий стук в дверь. Я поднимаю глаза, на пороге Кирилл. И у меня тут же появляется ком в горле. Уйди.

— Минутка есть? — спрашивает он мягко.

Нет. Я натягиваю улыбку и киваю на стул.

— Да, конечно.

Он садится, откидывается, закидывает ногу на ногу и смотрит на меня так, будто уже все понял. Он что-то знает.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты слышала что-нибудь от Ильи? — тихо спрашивает он.

Я сжимаю губы.

— Нет.

Он прищуривается.

— А почему спрашиваешь?

— Мы не можем до него дозвониться.

Я хмурюсь.

— Я, если честно, немного переживаю.

Я разворачиваюсь к компьютеру и делаю вид, что занята.

— Не переживай. Он во Сочи, со своей художницей.

Он молчит так долго, что я вынуждена снова посмотреть на него. Его взгляд держит мой. И я понимаю: он видит, насколько мне плохо. Глаза наполняются слезами.

— Прости. Я просто…

— Все нормально…

— Нет, — перебиваю я. Это самый унизительный момент в моей жизни. Брат моего парня пришел меня утешать после того, как тот уехал к другой женщине. — Это не нормально.

Я сглатываю.

— Я напишу заявление, ухожу.

Его лицо омрачается.

— Катя, нет.

— Я не могу тут быть, Кирилл.

Он смотрит на меня так, будто ему больно.

— Я просто… — слов нет. Да и какие слова здесь помогут? — Сегодня мой последний день. К вечеру меня здесь уже не будет.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — шепчет он. — Илья тоже бы не хотел.

Я резко смеюсь, но смех мой звучит блекло.

— Но Ильи здесь нет же? Прости, — добавляю я уже тише. — Я не хотела на тебя срываться, просто…

— Все нормально, — он смотрит на меня. — И что ты будешь делать?

— Не знаю, — выдыхаю я. — Уеду куда-нибудь из Москвы на время. Проветрю голову.

Кирилл кивает.

— Мама переживает.

Это уже не удивляет. Я тоже переживаю, я разрушаюсь.

Кирилл оглядывается на коробки, папки.

— Помочь тебе собрать вещи?

Я улыбаюсь сквозь слезы. Кирилл правда хороший.

— Нет. Я справлюсь.

— Точно? — тихо уточняет он.

— Не очень, — честно улыбаюсь я. — Но… справлюсь.

Мы молчим несколько секунд.

— Катя… если тебе это хоть что-то даст… — он запинается, будто передумал.

— Что?

— Он пожалеет.

Я киваю.

— Знаю.

Кирилл хмурится.

— Ты уверена?

Я выдыхаю.

— Знаешь… это будет нечестно сказать, что я жалею о нас. Илья показал мне, каково это — снова чувствовать. Я была каменной и зажатой с тех пор, как умерли родители. Так что, — пожимаю плечами, — в каком-то смысле я даже благодарна.

Кирилл грустно улыбается.

— Ты крутая, Лаврова.

Я смеюсь.

— Лучше уходи, пока я не стала психованной брошенкой, которая разносит офис.

Он поднимает руки, смеется и встает.

— Да, пожалуй, мне пора.

Он задерживается у двери, смотрит на меня еще раз. Я поднимаюсь, поднимаюсь на носочки и целую его в щеку.

— Спасибо.

— И для протокола, — он криво улыбается, — он полный идиот.

Я выдыхаю, и на секунду становится легче.

— Прямо Америку открыл.

Ночью я лежу в темноте. Мир — темное и одинокое место. Кажется, эта боль никогда не закончится. Сегодня вечером я все рассказала Дане и Рите — и последние мои защиты просто рассыпались. Теперь, когда мне не надо держать лицо, я разваливаюсь окончательно. Я не могу перестать плакать. Теми слезами, когда кажется, что тебя разрывает, и он не вернется, и будущее, которое ты уже увидела, вырвали из рук.

Жизнь в «Зачарованном», его звери, смех, любовь, его семья… Всего этого больше нет.

Глаза красные, веки опухли. Я три раза сходила в душ, просто чтобы прийти в себя. Я рыдаю так, что грудь болит, и не могу остановиться. Я уже думаю, что мне, наверное, нужно выпить снотворное, потому что иначе я сойду с ума. Я слишком хорошо помню боль потери.

Кровать скрипнула — Даня забирается ко мне сзади, в боксерах, с голым торсом.

— Малыш… — шепчет он и прижимает меня.

— Прости, — бормочу я.

Он держит крепче, и я закрываю глаза, благодарная за тепло. Долго он просто обнимает меня, пока я плачу. Иногда убирает волосы с моего лба и смотрит вниз, будто пытается понять, как меня собрать.

— Скажи, как сделать так, чтобы стало легче? — шепчет он.

— Никак.

Он вытирает мне слезы, продолжает обнимать.

И вдруг я чувствую это снова. Я хмурюсь. Еще раз. Что?.. Он… возбужден. Я напрягаюсь.

— Дай мне сделать тебе лучше, — шепчет он.

Я смотрю на него в темноте.

— Дай мне забрать твою боль хотя бы на время.

Я морщу лоб, а он берет мою руку и ведет вниз — по животу, ниже, под резинку трусов. Мы смотрим друг на друга. У меня перехватывает дыхание, и пальцы сами сжимаются.

— Дай мне тебя любить, — шепчет он и целует меня.

И вдруг меня будто ошпаривает.

— Стоп, — шепчу я. — Даня, стоп.

Я резко отстраняюсь. Что я делаю?

— Я не хочу… — я заикаюсь в панике. — Мое тело… оно даже не мое, чтобы отдавать его тебе. Оно… Ильи.

Даня тяжело выдыхает.

— Он с другой женщиной, Катя. Он не вернется. Они, наверное, сейчас вместе…

Меня передергивает от образа.

— Я пытаюсь помочь тебе, — шепчет Даня.

— Ты пытаешься переспать со мной.

— Чтобы ты его забыла.

— Пожалуйста… не надо.

Он вылезает из кровати, ставит руки на бедра.

— Я правда хотел помочь.

Я поворачиваюсь к стене.

— Я знаю.

Он садится на стул в углу.

— Я не оставлю тебя одну.

Я киваю. Мне важно, что он рядом… но не в моей кровати. Я бы себе этого не простила. Даже если об этом никто не узнает. Но мне не все равно. Я не врала. Мое тело принадлежит Илье. Хочет он этого или нет.

В воскресенье утром я сижу в переполненной кофейне. Я встала рано, сходила в зал, и мне чуть легче. Передо мной шоколадный маффин и кофе.

Мы с Даней поговорили, и я верю ему: он правда хотел меня утешить. И, может быть, где-то внутри я даже думаю: «А вдруг это помогло бы забыть?»

Телефон снова пиликает. И у меня холодеет внутри. Эдик.

Я не отвечаю. Приходит еще одно уведомление. Я не хочу с ним говорить, потому что он расскажет про нее. Я разрываю с ним тоже. Мне надоело вранье. Эта игра, очевидно, мне не подходит.

Еще уведомление. Я закрываю глаза. Уйди. Дрожащей рукой поднимаю кофе к губам — снова уведомление. Ладно. Пусть. Я просто добью это, и все.

Открываю сообщение.

Привет, Пинки. Прости, что пропал. Был занят. Я скучал.

От этих слов меня снова пронзает боль, и слезы, которые я так гордо решила уже не выплакивать, возвращаются.

Я начинаю печатать, но экран расплывается. Я кладу телефон на стол и зло вытираю слезы. Нет. Я должна знать.

Пишу:

Как твоя художница?

Ответ прилетает мгновенно:

Мне все равно.

Я хмурюсь.

Почему? Потому что она — не ты.

Что?..

О чем ты?

Ответ:

Я люблю тебя, Пинки. Или мне лучше сказать — Катя?

Я резко откидываюсь на спинку стула. Что?!

Еще сообщение:

Ты будешь есть этот шоколадный маффин или он мой?

Я поднимаю глаза. Илья сидит за столиком напротив.

Он смотрит на меня и мягко улыбается — так, будто все нормально. Будто он не разбил мое сердце вдребезги. И во мне что-то заклинивает. Я вскакиваю и стремительно выхожу из кофейни на улицу.

— Катя! — кричит он, догоняя. — Катя, вернись!

Я не хочу слышать его слова. Не хочу видеть его. Не хочу быть рядом. Я быстро перехожу дорогу и иду в парк, мне нужно уйти как можно дальше.

— Катя! — его голос уже ближе.

Я бегу.

— Катя! — он задыхается. — Катя, остановись!

Илья хватает меня за руку. Я резко разворачиваюсь и замахиваюсь.

— Отойди от меня! — ору я сквозь слезы как ненормальная.

Он тяжело дышит, пытается восстановить дыхание. Глаза расширены.

— Я люблю тебя.

— Не смей говорить мне это! — кричу я.

Он сглатывает.

— Мне нужно было поехать. Мне нужно было знать.

— Теперь знаешь.

— Это ты.

Я отступаю на шаг.

— Тебе понадобилась неделя в ее постели, чтобы это понять? — шиплю я.

— Нет, — он запинается, выбирает слова. — Там… ничего не было. Не было… химии.

Я вскидываю руки.

— Это должно меня порадовать? — рыдаю я. — Ты издеваешься?

Он опускает плечи и будто моментально стареет на десять лет.

— Я пытался…

— Ты всегда будешь таким, Илья, — говорю я сквозь слезы. — Ты всегда будешь гнаться за сказкой… за художницей, за балериной, за певицей… за «необыкновенным».

Он делает шаг ко мне.

— Ты и есть необыкновенная.

— Нет! — я почти кричу. — Я обычная. Я просто симпатичная девчонка, которая тебе понравилась в спортивной форме. И все!

Он качает головой, как будто не может подобрать слов.

— Мы можем это пережить.

— Нет.

Он кидается ко мне и обнимает, хотя я вырываюсь.

— Я люблю тебя! — говорит он, голос срывается. — Я люблю тебя. Не делай этого.

Мы боремся, он пытается удержать меня, а я не могу дышать.

— Не делай этого…

— Это уже сделано! — кричу я и наконец вырываюсь. — Ты сделал это в тот момент, когда сел в самолет. Все. Конец. Я не запасной вариант, Илья.

Он замирает.

— Тем более твой, — бросаю я зло. — Ты думаешь, я смогу быть с человеком, который будет отодвигать меня в сторону каждый раз, когда увидит что-то новое и блестящее?

Мы смотрим друг на друга: я — в слезах, он — с раздувающимися ноздрями, пытается держать себя в руках.

— Клянусь тебе…

Щелкает затвор камеры. Мы оба резко поворачиваемся: фотограф снимает нас на телефон.

— Отдай! — рычит Илья.

Фотограф разворачивается и убегает. О нет!

Илья срывается за ним. Он догоняет мужчину, валит на землю, вокруг шумят люди. Илья вырывает телефон, с размаху разбивает его об асфальт.

Фотограф поднимается, орет что-то, и Илья бьет его в лицо. Еще раз. И еще.

Я отступаю, сердце колотится. Что происходит? Я разворачиваюсь и бегу.