Я улыбаюсь: мягкие пальцы скользят по моей руке, поднимаются к плечу. Илья аккуратно убирает волосы с лица и целует меня в шею — раз, другой, третий. Он обнимает крепко, берет мою ладонь в свою и прижимается сзади всем телом, как будто мы так и должны просыпаться всегда.

Просыпаться в объятиях Ильи Мельникова — это отдельный вид счастья. Будто, пока он спит, весь его жесткий мир куда-то исчезает, и просыпается другой Илья — тихий, теплый, почти нежный.

— Доброе утро, — шепчу я.

Он целует меня в щеку.

— Доброе утро, малыш.

Я улыбаюсь. Мне ужасно нравится, когда он так меня называет. Переворачиваюсь на спину, чтобы видеть его лицо.

— Как спалось?

— Как убитый.

Я прижимаюсь ближе.

— И какой же ты красивый… когда сонный.

Он нежно целует меня.

— Возможно, потому что ты вчера довела меня до отключки.

Я хихикаю — и вдруг вспоминаю.

— Кстати, как твои утки?

— А, — он усмехается и выскальзывает из постели. — Оказывается… они просто были голодные.

— Что? — я приподнимаюсь на локтях.

— Я бы даже сказал, зверски голодные.

Илья стоит голый совершенно спокойно, будто это самое обычное дело. Мой взгляд сам собой скользит по нему: широкие плечи, крепкая грудь, теплая смуглая кожа. Он подтянутый, сильный, каждая мышца читается, как рисунок. Илья Мельников — воплощение мужского совершенства. Но дело не только в этом. В нем есть что-то и более глубокое, и я пока не понимаю, что именно.

Странно другое: чем больше я его узнаю, тем больше он мне нравится. Словно луковица — слой за слоем, и каждый следующий все неожиданнее.

Илья ловит мой взгляд, усмехается и лениво проводит рукой по себе.

— Раз уж ты так смотришь… надо дать тебе повод.

Я смеюсь.

— Повод для чего?

— Для того, чтобы ты меня съела глазами.

Я фыркаю:

— Я не так смотрела.

Он подхватывает футболку и легко хлопает меня ею по ноге.

— Не ври.

Натягивает футболку через голову, потом боксеры.

— Ты куда?

— Кормить уток, пока они снова не устроили бунт.

— Что? — я окончательно просыпаюсь.

— Чистая правда.

Я смеюсь.

— Ты реально отрываешься от секса… ради уток?

Он забирается ко мне на кровать, прижимает мои руки над головой и наклоняется ближе.

— Подожди, я вернусь.

Целует, и я улыбаюсь ему в губы.

— Если они тебя опять погонят, я это сниму.

— Вставай, — он тянет меня за руку. — Подъем, и вперед.

— Что?

— Подъем и вперед, — повторяет он и роется в гардеробе, бросает мне халат.

— Ты так каждое утро живешь? «Подъем, и вперед»?

— Нет. — Его глаза блестят озорно. — Только в те дни, когда ты здесь.

— Ага. Красиво выкрутился, — улыбаюсь я.

Он хватает меня, грубо и нежно одновременно, кусает в шею, и мы идем вниз, на кухню. Там он аккуратно насыпает гранулы в контейнер.

— И как ты вообще понял, что они голодные? — спрашиваю я.

— Письмо нашел.

Он кивает на листок на столешнице. Я беру его и читаю.

Уважаемый господин Мельников!

Поздравляю вас с покупкой дома. Надеюсь, наше любимое «Зачарованное» принесет вам много радости.

Мы с покойным мужем прожили здесь последние шестьдесят лет, и это были самые счастливые годы нашей жизни.

Как вы знаете, в восемьдесят восемь лет и при проблемах со здоровьем мне пришлось переехать в дом престарелых. Спасибо, что согласились позаботиться о наших любимых животных.

Все они — четвертого или пятого поколения, родившегося на этой земле, и другого дома у них никогда не было. Мысль о том, что их выгонят, разбивала мне сердце. Мне стало так спокойно, когда я поняла, что могу оставить их в ваших заботливых руках.

Ниже я указала простые правила ухода. Если понадобится помощь — звоните.

Телефон: +7 …

Местный ветеринар: Максим Манулов , тел. +7 …

Роза, шетлендский пони, живет в нижнем загоне. Она ласковая и любит людей. Корм — в конюшне внизу участка.

Ромашка, коза, живет в дальнем загоне. Немного бунтарка, но милая. В основном ест траву, но в конюшне есть мешок с кормом, подписан ее именем.

Утки. Наши милые дамы — радость и украшение дома. Но они начинают нервничать, если их не кормить. В озере им не хватает естественной еды, поэтому каждое утро им нужны гранулы. Если соблюдать режим, с ними не будет никаких проблем.

Лютик, баран. Это любимец моего мужа, и он… на любителя. Людей не любит и может стать агрессивным, если к нему лезть. Он полностью самодостаточен — лучше не провоцировать. Если понадобится помощь по его состоянию, звоните ветеринару и не пытайтесь справиться сами. Единственный человек, которого он признавал, был мой муж. После его смерти баран стал еще более своенравным.

Спасибо вам, господин Мельников. Вы не представляете, как мне спокойно знать, что о них позаботятся.

С уважением,

Фаина Меланкова.

Я поднимаю глаза на Илью.

— Ты можешь в это поверить? — бурчит он. — Это вообще нормально?

Я снова пробегаю письмо взглядом.

— То есть… ты теперь фермер?

— Нет, — отрезает он и идет к задней двери. Приподнимает край шторы и опасливо выглядывает. — Это временно. Пока я не придумаю, что с ними делать.

— Нет, Илья. Ты же согласился. Или твои юристы согласились. Животные должны остаться.

Он морщится так, будто ему сейчас предложили жить в курятнике.

— Прекрасно!

Он распахивает дверь, утки тут же замечают его. С криком несутся по газону, крылья вверх, будто идут в атаку.

Илья срывается вниз по склону, разбрасывает гранулы в их сторону и пулей возвращается в дом. Влетает внутрь и захлопывает дверь, как будто только что убежал от медведя.

— Все, — заявляет он гордо и отряхивает руки, будто победил дракона. — Видишь? Я знаю, что делаю.

Я улыбаюсь так широко, что щеки болят.

— Я впечатлена, господин Мельников.

Илья берет меня за руку.

— Поехали. Надо возвращаться, скоро стемнеет.

Мы идем вверх к дому, держась за руки. День получился идеальным: мы гуляли по территории, рассматривали участок, озеро, загоны. Здесь правда красиво — просторно, тихо, воздух другой.

— Когда ты купил это место? — спрашиваю я.

— В прошлом году, в июне.

— То есть больше полугода назад? — удивляюсь я.

— Да. Владелица хотела пожить здесь как можно дольше после сделки. Я ждал.

Я улыбаюсь.

— Оно того стоило. Здесь очень красиво.

Илья смотрит на холмы.

— С первой секунды, как увидел, я понял: это место будет моим.

— Ты всегда хотел жить загородом? — спрашиваю я.

— Нет. Долгое время я злился, что вынужден жить не там, где хотел. Мне хотелось обратно… в Петербург.

— Ты не мог уехать? — хмурюсь я.

— Мог. Но я хочу сохранить работу, которая у меня сейчас. Она только здесь. В Питере уже руководит Ярослав.

Я киваю: картинка складывается.

— И что изменилось?

Он идет рядом, думает.

— Не знаю. Несколько лет назад я прилетел в Петербург, сидел в баре с друзьями… с теми, по кому раньше скучал.

Я слушаю.

— И ни один из них не сказал ничего, что меня бы зацепило.

Я моргаю.

— И у меня щелкнуло. Я понял, что единственное, что связывает меня с Петербургом, — семья. А семья со мной в любой точке мира, где бы я ни был. И я решил: все. Я строю жизнь здесь.

Илья берет мою руку и целует тыльную сторону ладони.

— И еще… у меня слабость к девушкам.

Я прищуриваюсь.

— Во множественном числе, Илья.

Он наклоняется ближе и беззвучно «говорит» губами:

— Девушка.

Мы идем молча какое-то время.

— А искусство? — спрашиваю я.

— Ага, — он улыбается так, будто ждал этого вопроса. — Я собираю картины с тех пор, как у меня появились первые карманные деньги.

— Почему?

Он поднимает брови, будто ищет слова.

— Они меня зовут.

— Как это?

Илья смотрит на поля, выбирает формулировку.

— Как будто я чувствую эмоции художника в момент, когда он писал свою работу.

Он наклоняется, срывает полевой цветок и протягивает мне. У меня сжимается сердце.

— Есть одна художница, например. Маргарита Бушуева. Я на ней… помешан.

Я хихикаю.

— Мне ревновать?

— Она старенькая, — улыбается он.

— Насколько?

— Не знаю… под девяносто. Я ищу ее, потому что понимаю: времени мало.

— Зачем ты ее ищешь?

— У меня почти все ее картины из тех, что на виду. Не хватает трех. Но есть еще, которые где-то в частных коллекциях или на складах. Я хочу найти ее, пока она жива, предложить выкуп, чтобы они не пропали.

— Почему они такие особенные?

— Потому что… все в них особенное. — Он улыбается. — Звучит смешно, но я не могу это объяснить. Я могу часами смотреть на них — и мне все равно мало. Как будто они разговаривают со мной.

Он протягивает еще один маленький розовый цветок, будто ему неловко за собственную откровенность.

— Спасибо, — тихо говорю я.

— Я чувствую связь с автором, — он пожимает плечами. — Может, это звучит глупо, но иногда мне кажется… мы знали друг друга в другой жизни.

По рукам бегут мурашки. И неожиданно у меня наворачиваются слезы. Я быстро моргаю, пытаюсь спрятать это.

— Ты чего? — он хмурится.

Я пожимаю плечами, смущаясь.

— Ничего. Просто… это, наверное, самое красивое, что мне когда-либо говорили. Ты должен найти эту женщину и сказать ей это лично. Представляю, как ей будет приятно.

Он усмехается.

— Большинство людей думают, что я сумасшедший.

— А я думаю, что это… — я ищу слово. — Волшебно.

Он улыбается чуть смущенно.

— Может, я просто гоняюсь за призраком.

Я распахиваю глаза.

— Ну тебя уже гоняли утки. Так что… опыт есть.

Он тянется ко мне, чтобы схватить, а я вырываюсь и бегу вверх по холму. Он рычит и бежит следом, а я смеюсь так громко, что ветер разносит смех по холмам.

Этот день был лучшим. И тот, кто назвал это место «Зачарованным», попал в точку: я правда зачарована.

Понедельник. Одиннадцать утра.

Я сижу в переговорке вместе с коллегами и жду Илью на ежемесячное совещание. После этих выходных я как на облаке — легкая, счастливая, будто мир снова хороший.

Илья входит. Спина идеально прямая, синий костюм сидит безупречно. Волосы чуть растрепаны — такой «идеальный беспорядок». Его взгляд находит мой через весь стол.

— Доброе, — говорит он и закрывает дверь.

Илья заполняет собой комнату мгновенно. Сила. Давление. Власть, в чистом виде. У меня в животе сладко сжимается. Господи, я реально фанатею от своего начальника.

Он ставит ноутбук на стол.

— Как прошли выходные? — спрашивает он, оглядывая всех.

Все начинают отвечать, кто-то смеется, кто-то перебрасывается фразами.

Я не выдерживаю.

— А у вас?

Илья смотрит прямо на меня и выдает такой взгляд «иди сюда», что у меня сердце подпрыгивает.

— Исключительно хорошо.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не улыбаться как дура. Соберись, Катя. Тормози.

Илья листает заметки с прошлого совещания… и меня вдруг пронзает резкая боль внизу живота. О нет! Месячные.

Я закрываю глаза. Только не сейчас.

Совещание идет дальше, боль накатывает волнами, кожа становится влажной. Илья стоит у доски, что-то пишет маркером, рассказывает, а у меня перед глазами начинает плыть. Живот скручивает так, что я сгибаюсь. Больно.

Илья смотрит на меня, в его лице мелькает тревога, хотя он продолжает говорить.

Я резко встаю.

— Простите… мне нужно выйти, — шепчу я сквозь боль.

— Все в порядке? — хмурится он.

— Мне нехорошо, — быстро говорю я и вылетаю из переговорки. — Я потом посмотрю протокол.

Я почти бегу на свой этаж, хватаю сумку и лечу в туалет.

У меня нет сил на это… вообще.

Илья

Я звоню Кате в кабинет — не отвечает. Что-то не так.

Я выдыхаю и пытаюсь вернуться к работе, но мысли разбегаются. Набираю руководителя ее отдела.

— Петр, соедините меня с Катей, пожалуйста.

— Она ушла домой, ей стало плохо, — отвечает он.

Я хмурюсь.

— Понял. А что с ней?

— Живот болит.

— Спасибо.

Я кладу трубку и тут же звоню Кате.

— Привет, — отвечает она тихо.

— Ты как?

— Да нормально. Прости, что ушла.

— Что случилось?

— Месячные. Все окей, Илья, не переживай, — шепчет она. И по голосу понятно: она хочет закончить разговор. — Увидимся завтра, ладно?

Завтра… стоп.

— Ты уже дома?

— Да, я на такси доехала.

— Хорошо.

— Пока, — быстро говорит она.

— Позвони, если… — начинаю я, но она сбрасывает.

Я откидываюсь в кресле. Пытаюсь работать дальше.

Проходит две минуты, и меня накрывает. А если она снова выпьет те таблетки и упадет с лестницы? Нет, она же говорила, что больше их не пьет.

Я вспоминаю, какая она была тогда — потерянная, на грани. И у меня в голове возникает картинка: Катя лежит внизу на лестнице, неподвижная.

Она не будет настолько… глупой. Будет? Через двадцать минут я жму интерком.

— Марина.

— Да, Илья?

— Я уезжаю на сегодня.

— Но у вас встречи весь день…

— Перенеси, — отрезаю я и накидываю пиджак. — Мне нужно.

Я захожу к Кириллу без стука.

— Дай машину.

Он отрывается от компьютера.

— Зачем?

Я пытаюсь придумать на ходу.

— Проверить кое-что.

— Что именно?

Я смотрю на него пару секунд и говорю первое, что приходит в голову:

— ЧП с утками.

Сильно. Лжец года.

Кирилл широко распахивает глаза.

— Что, опять?

— Они… напали на почтальона.

— Что?!

— Напали, он упал с мопеда. Там… кошмар.

Кирилл запрокидывает голову и начинает смеяться так громко, что мне хочется его придушить.

Он тычет в быстрый набор на телефоне.

— Алло, — слышу голос Ярослава.

Ну, отлично. Созвон века.

— Что происходит? — подключается Тимур.

Я протягиваю руку.

— Ключи.

— Станет еще лучше, — хохочет Кирилл. — Его утки напали на почтальона, и он упал с мопеда!

Тимур ржет, Ярослав тяжело вздыхает:

— Купите ему уже хоть что-нибудь для самообороны.

Я снова протягиваю руку.

— Ключи.

— Мне вечером машина нужна. У меня свидание, — бурчит Кирилл.

— У тебя четыре машины.

— Нет.

— Андрей тебя потом заберет.

— Так пусть Андрей сейчас тебя отвезет.

— Это долго. Ключи, — говорю я, теряя терпение.

— На. — Кирилл швыряет мне связку. — Иди. Надеюсь, почтальон подаст на тебя в суд.

— Заголовок уже вижу, — ржет Тимур. — «Чуть не умер от утки».

Братья снова взрываются смехом, а я выхожу, хлопая дверью. Придурки.

Через двадцать минут я стучу Кате в дверь. Тишина. Стучу сильнее. Тишина.

Звоню ей — не отвечает.

— Да вы серьезно… — бормочу я и набираю еще раз.

— Алло… — сонно отвечает она.

— Открой дверь.

— Что?

— Я у твоей двери. Ты можешь спуститься по лестнице?

— Я же сказала, я что со мной все в порядке.

— Ты не в порядке, Катя. Открой.

— Уф… — она сбрасывает.

Через минуту дверь открывается, и она появляется в проеме — бледная, сонная, злая.

— Ты что тут делаешь?

Я выдыхаю с облегчением и притягиваю ее к себе.

— Проверяю, как ты.

— Я в порядке, — бурчит она и разворачивается к лестнице.

Она поднимается наверх, а я иду за ней, как хвост. Катя залезает в кровать, натягивает одеяло до подбородка.

Я сажусь на край, не зная, что сказать.

— Мне надо поспать, — шепчет она.

— Ну… — я оглядываюсь по комнате и понимаю, что не уйду. — Я тебя тут одну не оставлю.

Она улыбается, не открывая глаз.

— Осторожно, Илья. Ты сейчас звучишь, как настоящий влюбленный парень.

Глупость какая. Я хмурюсь, встаю… и снова сажусь. Ну да. Что мне делать теперь?

Десять минут я просто сижу рядом, пока она засыпает. К черту.

— Катя, — тормошу ее. — Что тебе нужно? Я соберу тебе сумку.

Она сонно морщит нос.

— Зачем?

— Я забираю тебя к себе.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке, Катя. Перестань спорить и скажи, что собрать! — рявкаю я.

Она натягивает одеяло на голову.

— Уходи.

— Ладно. Я сам.

Я иду в ванную, хватаю косметичку, кладу туда щетку и пасту. Беру прокладки и тампоны, пачку таблеток. Оглядываюсь: что еще?

На тумбочке две книги. Я беру верхнюю — и вижу между страницами тот маленький цветок, который сорвал ей вчера. Она его сохранила. Я держу этот сплющенный розовый лепесток в пальцах и вдруг понимаю, сколько эмоций в одной такой мелочи.

— Ты что там копаешься? — сонно кричит она из спальни.

— Умираю от ужаса, сколько волос в твоей бритве, — отвечаю я.

Она смеется, и от этого смеха у меня внутри становится теплее. Я аккуратно кладу цветок обратно и возвращаюсь.

Катя лежит на спине и смотрит на меня мутным взглядом.

— Я собираю тебе сумку и забираю к себе, — повторяю я.

— Это и есть мой дом.

А точно ли? Я сглатываю ком в горле и не отвечаю. Подхожу к комоду, открываю верхний ящик.

— Мне все эти бабкины трусы тоже паковать?

Катя взрывается смехом.

— Ой, посмотрите на него… такой весь русский мужик ворчливый!

Я усмехаюсь.

— Я тебя еще перевоспитаю, командир, — говорит она нарочито «по-народному».

Я приподнимаю бровь.

— Ты что, под кайфом?

Она показывает пальцами «чуть-чуть».

— Немножко.

Я улыбаюсь, тяну ее за руку.

— Пошли. Поедем домой.