Звонок раздался рано утром. Но на этот раз Леннон уже вернулась домой после пробежки, приняла душ и пила кофе, уставившись в стену, пытаясь разобраться в своих смешанных чувствах и эмоциях последних дней. Накануне вечером она рухнула в постель и провалилась в тяжёлый сон. Пробежка помогла прояснить мысли настолько, что она почувствовала в себе силы разобраться с информацией, которую сообщил ей Эмброуз, и с выбором, который стоял перед ней.

Но, судя по всему, с выбором придётся подождать, поскольку накануне вечером произошло ещё одно массовое убийство, связанное с таблетками «ББ», похожее на предыдущие преступления. Все предметы, использованные для убийства, были найдены на месте преступления. Но был один выживший.

Лейтенант Берд позвонил, чтобы сообщить ей об этом. Она не стала расспрашивать о подробностях, а сказала, что направляется в больницу, чтобы выяснить состояние выжившей жертвы и, если возможно, попытаться её допросить.

— Для этого мне не нужен пистолет, — сказала она. — А если они попросят мой значок, скажу, что оставила его дома, и позвоню вам.

Лейтенант Берд сделал паузу, словно раздумывая, стоит ли ей отказывать. Но, в конце концов, просто произнёс:

— Только не настаивай, Леннон. Они перевели её из реанимации в психиатрическое отделение. Физически она в порядке, но их беспокоит её психическое состояние. Если её врач скажет, что она не в состоянии с тобой общаться, то прислушайся. И тебе всё ещё нельзя приходить в участок до пятницы.

— Хорошо. Я не буду настаивать. Обещаю.

Накануне вечером она обвинила Эмброуза в том, что ему нравится нарушать правила. Но она и сама не раз их нарушала. Ей нужно было обратить внимание на себя, прежде чем осуждать кого-то ещё.

В час пик ей потребовалось пятьдесят минут, чтобы добраться до больницы Цукерберга в Сан-Франциско. Она припарковалась и поднялась на лифте в психиатрическое отделение. За годы службы Леннон бывала здесь много раз, и, казалось, отделение становилось всё более и более переполненным. В коридорах слонялись пациенты с пустотой в глазах, у большинства из них текли слюни, некоторые плакали или причитали. Она прошла мимо молодого человека, сидевшего на скамейке, его заметно трясло, а лицо исказилось от боли. Её шаги замедлились, инстинкт подсказывал ей, что нужно остановиться и помочь. Спросить, что случилось, и чем она может помочь. Но, конечно, она ничего не могла сделать. Он был там, где должен быть, — в лечебном учреждении. Так почему же он не чувствует облегчения? И если он был в правильном месте, то почему сидел один, очевидно, всё ещё страдая? Это было похоже на то, как если бы вы зашли в отделение неотложной помощи и увидели на полу в холле человека, умирающего от сердечного приступа.

«Эти люди, Леннон, они умирают на улицах прямо у нас на глазах. Они мучаются и кричат о помощи, а мы проходим мимо. Они молят о пощаде, хотя не имеют ни малейшего представления о том, что такое милосердие».

Она не могла сейчас слышать голос Эмброуза в своей голове. Нет. И поэтому отстранилась от страдающего парня, натянув на лицо вежливую улыбку, и остановилась у поста медсестёр. Она представилась и попросила позвать лечащего врача пациентки, которую недавно доставила полиция Сан-Франциско.

Леннон стояла в приёмной, всё больше и больше раздражаясь от крика, плача и беспорядочной возни, доносившихся из палат пациентов. Здесь неприятно пахло, почти как на улицах, только не так сильно. Основную вонь скрывали отбеливатель и антисептик. Но от этого становилось ещё хуже. Боже правый, от этого места ей хотелось выпрыгнуть из тела. Здесь не было места для травмированного человека. Сердце защемило от мысли, что её саму бросили сюда в самые тёмные дни, когда она была убита горем. И это было немыслимо.

Девушка отвернулась и, не отрываясь, смотрела в окно, вспоминая те первые несколько дней в отдельной больничной палате после смерти Таннера, когда её вытащили из того круглосуточного магазина. Её мать забралась вместе с ней на больничную койку и не желала отпускать. Леннон знала, что целая армия не смогла бы оттащить эту женщину от неё. Ей нужна была эта сила. Ей нужен был кто-то, за кого можно было бы держаться. Ей нужны были эти тепло и любовь, буквально прижатые прямо к ней.

Позже, дома, мама читала ей отрывки и цитаты, которые давали надежду на то, что у неё ещё есть впереди целая жизнь. Хотя ей казалось, что агония и муки, в которых она пребывала, будут длиться вечно. Мать обнимала её, когда она плакала, и слушала, когда Леннон была готова говорить. Она даже пару раз свернулась калачиком на коленях у матери — девятнадцатилетняя девушка, которая всё ещё не могла обойтись без нежности материнской любви.

Её отец тоже был надёжным помощником, он смотрел на неё обеспокоенными глазами. Горе было впечатано в его стоические черты. Он тоже обнимал её, и Леннон знала, что он обнимал и её мать, вытирая слёзы жены, чтобы она могла быть сильной рядом с их дочерью. Непривычно молчаливый брат сидел на её кровати и держал её за руку, переплетя их пальцы. Позже он стоял рядом с ней на похоронах, сцепив руки. Они заботились о ней, даже горюя о своей собственной утрате.

Что, если бы у неё не было всего этого? Что, если бы её оставили справляться с горем в одиночку? Что, если бы её заставили скрывать это? Это было бы невыносимо. Леннон не думала, что смогла бы пережить такое, не сойдя с ума.

— Инспектор Грей?

Она вздрогнула, настолько погрузившись в свои мысли, что на несколько минут отключилась от реальности. Когда она повернулась от окна к двери, то там стояла женщина средних лет в белом халате.

— Я — доктор Синг, — сказала она, одарив её усталой улыбкой. — Вы пришли по поводу женщины, которую привезли сегодня утром?

— Да. Каково её состояние?

Доктор вздохнула.

— Нам пришлось дать ей успокоительный препарат. Она кричала, не переставая. Медики, которые её привезли, применили спецсредства, так как она, похоже, пыталась выцарапать себе глаза. — Выражение её лица было встревоженным, что, вероятно, о чём-то, да, говорит, учитывая, где работала эта женщина и что она, скорее всего, видела изо дня в день. — У неё также были судороги, речь была невнятной, что указывает на повреждение мозга. В общем, инспектор Грей, она в тяжёлом психическом состоянии. Физически у неё есть несколько рваных ран, но ничего смертельного. Основное беспокойство вызывает её психическое состояние. К сожалению, сейчас у нас нет для неё кровати, поэтому мы держим её в коридоре, пока пытаемся перетасовать других пациентов. Обычно это означает перевод нескольких человек в тюрьму. Но такова система на данный момент.

— Тюрьма? Для людей, госпитализированных из-за психического расстройства?

— Я бы хотела, чтобы у нас был другой выбор. Но либо так, либо выпроваживать их обратно на улицы. Часто у них возникают суицидальные мысли, так что это не вариант.

— Доктор, у вас есть предположения, что с ней случилось?

— Не зная больше о том, через что она прошла, и не получив результатов анализов, я не могу поставить официальный диагноз.

— А неофициальный?

Из динамика раздался голос, вызывающий доктора Синг, и женщина оглянулась себе за спину, а затем посмотрела на Леннон.

— У жертвы был психический срыв. Мне нужно идти. Дайте мне вашу визитку, и я позвоню вам, если она очнётся и будет в сознании.

Леннон спустилась на парковку и, как в тумане, двинулась к своей машине, отчаянно пытаясь избавиться от тяжести, навалившейся на неё в больнице.

«У жертвы был психический срыв».

Девушка посмотрела на здание позади себя, и по позвоночнику пробежала мелкая дрожь, когда она представила себе отделение, полное отбросов общества. За гранью.

Она поняла, почему Джамал Уитакер назвал свой подкаст именно так. Их было так много, что не хватало коек. Они заполняли коридоры и улицы. От этого ей было чертовски грустно. По-другому и не скажешь.

Леннон открыла дверь с помощью брелока, села в машину и минуту сидела, размышляя и разглаживая пальцем уголок скотча, который начал отклеиваться на окне. Её пострадавшая от вандализма машина казалась таким пустяком, когда столько людей сталкивались с настоящими катастрофическими проблемами.

Она поднесла руку ко лбу и попыталась помассировать голову, так как начинала накатывать головная боль. Ей нужно было пойти в участок, прочитать дело и вернуться к работе. Но всё это вдруг показалось ей таким бесполезным. Леннон видела, как измождённые врачи суетятся по коридорам психиатрического отделения. Каждый день на своей работе она видела разочарованных сотрудников службы быстрого реагирования, которые начинали с того, что хотели изменить жизнь к лучшему, но бюрократия и реальность быстро лишали их этой мечты. Видела измученных инспекторов, которые были так напряжены, что у них не оставалось времени на реальные расследования. Да и общественность часто работала против них. Тогда зачем всё это, зачем беспокоиться?

Женщина в офисе доктора Суитона, подключённая к проводам, с группой людей вокруг неё, встревожила Леннон. Вся эта сцена её шокировала. Ничего подобного она в жизни не видела. Потому что лечение, которое там проводилось, было совершенно нестандартным, незаконным и неэтичным. Разве это не так? Должны же существовать какие-то протоколы, иначе люди могут пострадать. Они могут пожалеть о том, что согласились на это, находясь в уязвимом состоянии.

А что ещё остается?

Не так уж много. Но это не значит, что всё правильно.

Она вспомнила беседу доктора Суитона и человека, который спросил, повреждается ли мозг у тех, кто пережил хроническую травму.

«Да, первый шаг к исцелению должен быть направлен на сам мозг», — ответил тогда доктор.

Но даже если бы такое лечение было легальным, кто бы за него заплатил? Она предположила, что сейчас его финансирует элита Сан-Франциско, которая обращается к доктору Суитону за психиатрической помощью. Но в массовом масштабе? Возможно ли это вообще?

«Тебе необязательно сдавать нас, Леннон. Ты можешь помочь».

Удивительно, но её пальцы зашевелились на рулевом колесе, будто выстукивая на невидимых клавишах мелодию, которую она уже давно забыла. Её разум хранил её, и по какой-то причине в момент глубокого смятения и расстройства она всплыла из глубин её памяти.

Леннон вспомнила, что как только она начала учиться играть, и даже позже, когда уроки усложнились, ей снилось, как она водит пальцами по клавишам, как её мозг повторяет движения без её разрешения. Возможно, мозг учился путём интенсивного умственного повторения. Но что, если то, чему он учился, — это ужас, впечатанный глубоко внутри? Впечатанный так глубоко, что это невозможно забыть. Разве такая вещь не свела бы вас с ума? А как иначе?

Как могло быть иначе?

Решение не сообщать о проекте «Синяя птица» могло иметь серьёзные последствия для её жизни и карьеры. Это означало бы, что она сделала сознательный выбор не сообщать о незаконной деятельности, в которую вовлечены жертвы.

Но жертвы ли это на самом деле? Или их спасают? Вот к чему всё сводилось. И если этих травмированных людей спасали, как сказал Эмброуз, то это было гораздо важнее, чем она сама, несмотря на то, будет ли это иметь личные последствия для неё или нет.

Ей нужно было прийти в себя. И, боже, Леннон отчаянно хотела снова быть хоть в чём-то уверенной. Весь её привычный мир снова рухнул, и у неё было смутное ощущение, что, хотя она и хотела порядка, не следует возвращаться к тому, что было раньше.

Леннон достала телефон и поискала в интернете Эмброуза ДеМарса. Единственное совпадение было семнадцатилетней давности. Она открыла статью из интернет-газеты маленького городка в Кентукки.

— Кентукки? — пробормотала она. Он говорил ей, что родился и вырос в Сан-Франциско. Впрочем, он лгал почти обо всех деталях личной жизни, так почему бы не солгать и об этом?

Она быстро прочла статью, а затем откинулась на спинку кресла, снова настукивая эту мелодию. Эмброуз ДеМарс участвовал в расследовании в Кентукки, где помогал раскрыть преступление, совершённое его дедом. Его дед, Уэйлон ДеМарс, изнасиловал и убил девятилетнего Майло Тафта и закопал его тело на своём участке. Её пальцы дрогнули. Эмброуз тоже был ребёнком, когда стал свидетелем убийства. Это травмирующее событие всплыло в памяти во время сеанса психотерапии, и он вернулся в Кентукки, чтобы рассказать властям всё, что помнит, и дать семье Майло покой, которого они были лишены уже более десяти лет. К сожалению, они не увидели, как свершилось правосудие над убийцей Майло, поскольку Уэйлон ДеМарс умер много лет назад. Эмброузу ДеМарсу было двадцать один год, когда тело Майло было эксгумировано.

Это стало причиной твоего желания выслеживать преступников, которым сошло с рук их убийства?

Леннон представила себе напряжённое выражение лица Эмброуза. Он провёл последние семнадцать лет, выслеживая убийц, но для чего? В качестве компенсации за травму, которую он запечатал в своём мозгу? За секреты, которые раскрыл доктор Суитон?

Кому, в конечном итоге, было выгодно лечение? Доктору Суитону или пациентам?

Только ли те, у кого «поврежден мозг», могли пройти курс лечения? Она так не думала. Эмброуз упоминал о том, что пациенты с менее тяжёлыми травмами проходят через более короткий протокол. Так что, даже если доктор Суитон специализировался на людях с тяжёлым посттравматическим стрессовым расстройством, он, очевидно, лечил и гораздо менее тяжелые случаи. Леннон, конечно, не считала себя травмированной, но ей довелось пережить травмирующее событие. Если она действительно хочет понять проект «Синяя птица» и решить для себя, этично ли это, не следует ли ей пройти курс такого лечения? Может ли он действительно быть полезным для общества? Может ли он помочь преодолеть разрыв между теми, кого выбрасывают обратно на улицу, и теми, кого сажают в тюрьму?

Чтобы понять это, ей нужно было полностью разобраться в деталях лечения.

Бросив ещё один взгляд на тонированные окна психиатрического отделения, она открыла сообщение от Эмброуза и позвонила ему по номеру, с которого он его отправил.

— Леннон.

Она сделала глубокий вдох, а затем выдохнула.

— Я хочу испытать это на себе.

Он замолчал на мгновение.

— Нет, — наконец сказал он.

— Почему? Если это безопасно, то почему нет? Я не могу согласиться не раскрывать то, что, как мне известно, является частью продолжающегося расследования серии убийств, в которых замешан серийный убийца, пока не пойму, что я защищаю.

— Потому что, Леннон, при таком лечении нужно взвешивать риски и выгоды. Твой разум не искажён. Ты не живешь с тяжёлой травмой.

— Отчасти, да. — Она не претендовала на то, что её психика была повреждена в такой степени, как у других, но она страдала. Скорбела.

Как она могла позволить другим пройти через такое лечение, если сама не понимала его до конца? Эмброуз прошёл через это. Более пятисот человек прошли через это, и только дочь доктора Суитона умерла, по их словам. Но если доверять этим цифрам, то шансы были очень высоки.

— Ты сказал, что у доктора Суитона есть двухдневный протокол для тех, кому не нужны полные семь дней, как, например, тебе.

— Доктор Суитон редко работает с подобными пациентами. У него слишком много тех, кто отчаянно нуждается в помощи, в отличие от тех, кто испытывает лёгкие трудности, но живёт полноценной жизнью. К тому же, с точки зрения логистики, это невозможно. Ему нужны недели на подготовку. Нужно полное обследование, как физическое, так и психическое, сканирование мозга.

— У него может не быть выбора. И я точно знаю, что содержится в таблетках. Это галлюциногены. И я соглашусь их принять. Люди постоянно проводят «дикие» выходные в колледже и выходят из них в полном порядке. Тем более, я буду под постоянным наблюдением.

— Леннон...

— Таковы мои условия, ДеМарс. Я должна знать, что я защищаю.

Он замолчал на несколько мгновений, и она почувствовала его напряжение через телефон.

— Это может завести тебя туда, куда ты не захочешь заходить.

Туда, куда она не хотела бы идти. Вернуться туда. В тот круглосуточный магазин посреди ночи.

— Я справлюсь, — настаивала она. — Передай доктору Суитону мои условия. И, Эмброуз, это должно произойти в ближайшее время, возможно, даже сегодня. Я не работаю до пятницы, а прошлой ночью произошло ещё одно массовое убийство, связанное с таблетками «ББ». Мы имеем дело с серийным убийцей, который нацелился на эту терапию. И, возможно, это поможет мне понять, почему.