«Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе».

Эрнест Хемингуэй

Семнадцать лет назад

Пациент номер 0022

Он вышел из машины и закрыл за собой дверь. Такси развернулось, водитель отдал ему честь, а затем автомобиль скрылся из виду. Эмброуз сделал глубокий вдох и направился к ферме, мимо покосившегося почтового ящика, пустого пастбища и развалившегося забора из штакетника.

Место, где началась его история.

В горле будто застрял ком, и он почувствовал лёгкую дрожь. Эмброуз классифицировал все ощущения своего тела, пока двигался к месту своих кошмаров. Оно выглядело ещё более запущенным, чем в воспоминаниях, которые его мозг создавал во время терапии у доктора Суитона. Но, конечно, его разум не мог видеть дальше того, как это выглядело в последний раз, когда он был здесь. Тогда пастбище ещё не заросло сорняками выше его роста.

Тогда его дед был жив. Тогда он ещё обрабатывал эту землю, ухаживал за животными, делал ремонт и проводил техническое обслуживание. Судя по всему, его бабушка ничего этого не делала и никого для этого не нанимала.

В каком-то смысле эта медленная прогулка была кульминацией пройденной им терапии, а может, и последним испытанием. Он был здесь, на месте своих мучений и в месте, которое преследовало его в кошмарах, и он был здесь в порядке. Да, он был в порядке. С ощущением тошноты в животе. Грустный, нервный и злой. Но в порядке. Эмброуз ДеМарс не помнил ни одного дня за двадцать один год, когда бы чувствовал себя нормально, особенно находясь здесь.

Он ступил на крыльцо, стараясь избегать участков гниющей древесины. Под дырой в досках что-то прошмыгнуло, и Эмброуз, скривившись, перешагнул через отверстие. Он поднёс кулак к двери и стукнул.

Послышался звук, будто кто-то спускается по скрипучей внутренней лестнице, и мгновение спустя, дверь распахнулась. Перед ним стояла его бабушка и смотрела на него безучастным взглядом.

— Привет, бабушка. — Чёрт, она выглядела старой и маленькой. Сколько ей было сейчас? Семьдесят пять? А выглядела она на все сто двадцать. Тот блеск жизни, который когда-то светился в её глазах, полностью угас.

Сломленная старая женщина оглядела его с ног до головы, оценивая, а затем отступила назад и мотнула головой, приглашая его войти.

Честно, ему не хотелось переступать порог этого дома. Но он всё равно сделал это, потому что ему нужно было проверить себя, и он не был бы уверен, что полностью прошёл испытание, пока не перешагнул бы этот порог.

Внутри царил беспорядок. Пыльно и грязно, повсюду разбросаны вещи. При жизни деда здесь всегда была чистота и порядок. Что это было? Последний бунт бабушки? Послание тирану, который избивал её, а потом заставлял мыть полы до блеска?

И если это так, то он не мог её винить.

Даже, если так жить было нельзя.

Но Эмброуз был хорошо знаком с тем, как не следует жить.

И в глубине души он знал, что его бабушка — не бунтарка. Она была слишком слаба для этого. Её тело было ещё живо, но дух давно умер. Он практически чувствовал запах гнили, исходящий от её сухой, морщинистой кожи.

— Удивлена видеть тебя, — сказала его бабушка, страдальчески вздохнув и опускаясь на деревянный стул за столом в центре комнаты.

— Не сомневаюсь, — сказал он. Была ли она ещё больше удивлена, что он всё ещё был жив?

Крест всё ещё висел между окнами над раковиной, и пыльная палка из тростника, которую он хорошо помнил, всё ещё была на нём. Он где-то читал, что терновый венец и тростник были даны Иисусу, чтобы поиздеваться над ним перед тем, как распять на кресте. Эмброуз перевёл взгляд на окно рядом с этим символом возвышения над человеческой жестокостью, где виднелся край сарая, в котором его истязали.

— Я здесь не для того, чтобы навестить тебя, — сказал он старухе. — Я здесь, чтобы сообщить, что примерно через час на этой ферме будет много людей. Шериф, несколько собак и коронер.

Она не выказала удивления, а просто уставилась на старинный стол, проводя пальцем по глубокой царапине на дереве.

— Сомневаюсь, что тебя удивит то, что они найдут, — сказал он. Тело ребенка. Он задался вопросом, найдут ли они только одно мёртвое тело.

Бабушка по-прежнему никак не реагировала, и Эмброуз вышел из дома на улицу, вдохнул полной грудью воздух и прислонился к перилам крыльца.

Внутри он услышал, как бабушка поднимается обратно по лестнице, её шаги были тяжёлыми и медленными.

Эмброуз уставился на пейзаж, и, как ни странно, первое воспоминание, которое всплыло в его голове, было о том, как он собирал ревень, а потом макал его в миску с белым сахаром. Даже сейчас у него во рту свело при воспоминании о сочетании сладкого и кислого.

Внизу в долине виднелся шпиль церкви, и Эмброуз вспомнил, как ходил туда на экскурсию со своим классом. Вспомнил, как витражи сверкали в лучах солнца, отражаясь радугой на его коже. Он ожидал, что здесь его захлестнут ужасные воспоминания, и был потрясён тем, что теперь, когда он вспомнил всю свою историю, он смог увидеть все детали, из которых она была сплетена.

Откинув лицо назад, он ощутил тепло апрельского солнца, хотя прохладный ветерок ерошил его волосы.

— Я здесь, старый ублюдок, — сказал он. — Я здесь, и я жив, и все узнают твой грязный секрет. Твой секрет станет твоим наследием, а не моим.

Шериф прибыл через сорок пять минут, кинологи — через несколько минут после этого. Он познакомился с шерифом накануне, когда сидел в его кабинете и рассказывал ему воспоминания о Майло, которые всплыли во время сеансов терапии, о том времени, когда он был маленьким мальчиком. Мужчина оказался добрым и понимающим. Он позвонил семье Майло, и они приехали в участок. И, как ни странно, они поблагодарили Эмброуза за то, что он рассказал о случившемся.

И вот теперь Эмброуз сидел и ждал, пока они работали, расхаживая по участку с собаками, останавливаясь то тут, то там, и, наконец, начали копать возле осиновой рощи на краю участка. Эмброуз предложил помочь, но шериф любезно отказал ему. Это было потенциальное место преступления, и они должны были быть уверены, что ничего не упустят и не нарушат протокол.

Как оказалось, могила была всего одна. Через несколько часов копатели обнаружили деревянный ящик с телом Майло и осторожно переложили его в мешок для трупов. Эмброуз опустил голову и закрыл глаза, когда они погрузили маленькие кости Майло в машину скорой помощи и скрылись из виду.

— Прости меня, — прошептал он. — Мне очень жаль, Майло.

Он договорился встретиться с шерифом на следующее утро, а затем наблюдал, как все машины выстроились в ряд по грунтовой дороге, направляясь обратно в город, где они сообщат родителям Майло новость о том, что найдено тело их сына. Он не думал, что от этого им станет легче, но, по крайней мере, теперь у них будет место, где они смогут навестить его.

В его горле собрался комок из чувств, которые он ещё не успел выразить по отношению к маленькому мальчику, который был его другом. Его единственным другом. Эмброуз резко распахнул сетчатую дверь, и она с громким стуком ударилась о стену дома. Снова толкнул её, когда она отскочила к нему, и в последний раз вошёл в дом.

Бабушка была там, снова сидела за старым столом, водя пальцем по глубокой царапине на деревянной поверхности. Перед ней стояла чашка кофе. Он невольно задумался о том, чем был сделан этот скол. Вероятно, чем-то острым и тяжёлым, что вонзилось в мягкое дерево и оставило зияющий шрам. Его бабушка, казалось, была одержима этим, но не обращала внимания на открытые раны окружающих её людей. И даже на свои собственные. А он тоже был маленьким, как Майло. Совершенно беззащитным.

И вдруг ярость, словно приливная волна, захлестнула его, и он ухватился за дверную раму, чтобы не налететь на неё, не взять её тощую шею в свои ладони и не раздавить. С его губ сорвался стон, а пальцы крепко вцепились в косяк.

Я не такой, как он. Я не такой, как он.

Нет, он не был похож на своего деда, ни в коем случае. И никогда не будет.

— Ты ни черта не сделала, чтобы помочь мне, никчёмный кусок дерьма, — выплюнул он, и в его словах прозвучали весь гнев, горе и безнадежность, которые он носил в себе с самого детства. — Ты могла сообщить кому-нибудь. Могла бы взять меня и уйти отсюда.

— Ты прав, — прошептала она. Её голос звучал как наждачная бумага, одновременно шероховатый и тонкий. Но её глаза оставались прикованными к столу, когда она начала что-то бормотать себе под нос. Молитвы. Она шептала молитвы.

И тогда он вспомнил.

— Ты сидела за дверью в сарай и читала молитвы, — сказал он, и в его глазах заблестели слезы. — Я слышал тебя. Иногда я даже звал тебя. Но ты никогда не приходила и не спасала меня. — Она молилась за дверью, когда у неё был ключ. Возможно, Эмброузу не нужно было знать больше, чтобы понять женщину, сидящую перед ним.

Но всё равно ему было больно. Боль внутри была агонией. Это была боль маленького мальчика, которым он когда-то был, но этот мальчик был частью Эмброуза. И поэтому он тоже страдал. Он снова почувствовал себя маленьким и нелюбимым, хотя и понимал, что его бабушка — всего лишь треснувшая оболочка человека.

Бабушка начала раскачиваться в своем кресле. Туда-сюда, туда-сюда. Гнев Эмброуза иссяк, а вместе с ним ушло и горе, оставив его с чувством опустошенности и печали. Но теперь он знал, что может заполнить это пространство вещами по своему выбору. Не алкоголем, не наркотиками и не другими видами отравы. Так что, это была хорошая печаль. Грусть, за которую стоит держаться. Пока, во всяком случае.

Да, его бабушка была лишь пустой оболочкой. Он наблюдал за ней, раскачивающейся туда-сюда, с отрешённым взглядом. Её мать или отец сделали с ней что-то ужасное, а потом она нашла такого же мужа. Она давно вписалась. Теперь же она стала старухой, и он мог только посочувствовать ей. У неё не было доктора Суитона, который мог бы помочь ей. Но у неё была эта ферма, и теперь её обидчик ушёл. Может быть, она сможет хотя бы немного избавиться от страха.

— Прощай, бабушка. Я больше не вернусь. — А потом он повернулся и в последний раз вышел из дома, в котором ему никогда не были рады.

Он поклялся, что этот цикл прекратится вместе с ним. Собирался сделать всё возможное, чтобы вылечиться и сделать что-то хорошее в своей жизни. Ведь он многим был обязан доктору Суитону, да и Майло Тафту тоже. Эмброуз сбежал, когда мог... Напасть? Закричать? Попытаться сильнее? Даже, если Майло был уже мёртв, это не убило бы последнюю частичку души Эмброуза, если бы он старался бы больше каким-то образом. Даже, сейчас он не знал, как именно. Но как он мог простить себя, когда Майло был мёртв, а память о его убийстве он засунул так далеко в подсознание, что его семья страдала столько лет?

И, возможно, если бы он придумал способ бороться за Майло, дед убил бы и его. Но он никогда не узнает об этом, потому что ничего не сделал тогда. И ему придётся жить с этим всегда. Но жить с этим лучше, чем пытаться спрятать это в себе и приглушить наркотиками. Так что он проживёт вдвойне хорошую жизнь, проживёт и за Майло Тафта тоже.

Эмброуз пошёл обратно по дороге, достал телефон и вызвал такси, как только дошёл до покосившегося почтового ящика, на котором была написана его фамилия.

Больше не будет никаких ДеМарсов. Они вымрут вместе с ним, и это казалось правильным и самым верным правосудием, которое он мог обрушить на свой извращённый род. У него никогда не будет детей, которые вполне могли бы быть похожими на его деда. С этим было бы трудно смириться. Эмброуз даже представить себе не мог, насколько это ужасно. Маленькое лицо деда, глядящее на него до конца его дней. Возможно, это было иррационально, и в какой-то степени он знал, что это так. Но всё же это было правильно. Забудь о генетике. Каким бы он был отцом? Единственный мужчина в его жизни жестоко издевался над ним и мучил его. Он понятия не имел бы, что делать с ребёнком. И не хотел, чтобы в этот и без того ужасный мир попал ещё один испорченный человек.

Эмброуз засунул руки в карманы и стал ждать такси. Он прошёл полный круг. Это было началом его истории, и в каком-то смысле, это было и концом, хотя он и собирался жить дальше полноценной жизнью. Здесь он был уничтожен и вернулся, чтобы предстать перед этим фактом и заявить о своей победе. Но это был не единичный момент победы. Эту победу нужно было заслуживать, день за днём.

И именно это Эмброуз и намеревался сделать.