Слова срываются с моих губ тихо, повисают в воздухе. Я смотрю прямо в глаза Климу, а рукой сжимаю твердый бугор под тканью штанов Мурада. Это вызов.
Мурад не заставляет себя ждать. Его губы находят мои с такой силой, что дыхание перехватывает. Это не поцелуй, а шквал, ураган, сметающий остатки стены, которую я так отчаянно пыталась построить.
Он пьянящий, влажный, полный голода и покаяния. Я отвечаю с той же яростью, впиваясь пальцами в темные волосы, притягивая своего горца ближе. Его вкус знакомый, родной, терпкий.
Клим опускается на колени у шезлонга. Его движения немного скованы, лицо искажает гримаса боли. Но в глазах такое желание, что заставляет сжиматься низ моего живота.
Уолс медленно, почти благоговейно целует кончики пальцев моих ног, затем переходит на икры. Каждое прикосновение его губ — это обет, клятва, мольба о прощении. Я стону в рот Мурада. Язык Клима скользит по внутренней стороне бедра, вызывая дрожь.
Горцев отпускает мои губы, его горячее дыхание обжигает кожу шеи. Он целует ключицы, ложбинку между грудей, и каждый его поцелуй — это отдельное признание.
— Янка… прости… — хрипит, сдвигая треугольничек лифчика.
Его губы находят один сосок, затем другой. Моя грудь стала невероятно чувствительной, и от каждого прикосновения, каждого кругового движения его языка по телу пробегают разряды чистого наслаждения. Я выгибаюсь, вскрикиваю, теряя контроль.
А Клим тем временем развязывает ниточки моих трусиков. Тонкая ткань спадает, обнажая гладкий бритый лобок.
Мой волк не медлит. Его язык, влажный и настойчивый, находит клитор, и я замираю. Глаза закатываются от шквала ощущений.
Уолс работает языком, с методичностью и яростью, заставляя меня сходить с ума. Он ласкает, сосет, лижет, и волны удовольствия накатывают одна за другой, смывая боль, гнев, пустоту последней недели.
Мурад продолжает играть с моей грудью, его пальцы щиплют и ласкают, а губы шепчут что-то грязное и нежное одновременно. А Клим там, внизу, доводит до исступления.
— Я… не могу… ах… — хриплю, и тело внезапно сковывает судорога ослепительного оргазма. Я кричу глухо, сдавленно, дергаясь в сильных руках. Чувствую, как все внутри сжимается и разряжается волной огненного блаженства. Это катарсис. Очищение. Прощение.
Мурад подхватывает меня на руки. Он сильный, мощный, невероятный…
— Осторожно, Уолс ранен! — пытаюсь протестовать, но Горцев уже разворачивается и спиной опускает меня на Клима, который полулежит на шезлонге.
Взвизгиваю, боясь причинить ему боль, но Уолс встречает меня крепким объятием одной здоровой руки.
— Тише, принцесса, — хрипит мне на ухо. — Я не хрустальный.
Мурад, стоя перед шезлонгом, быстро смазывает пальцы лубрикантом и разрабатывает мою попку. Быстро, немного грубо. Но я уже вся горю и жажду этого.
— Расслабься, детка, — шепчет Мурад, убирая пальцы.
Клим входит в меня. Медленно, преодолевая сопротивление, заполняя до предела. Я стону, запрокидывая голову на его здоровое плечо. Это новый уровень. Наполненность и глубина.
Мурад смотрит мне в глаза, его взгляд полон темной страсти. Он вонзается в мое мокрое лоно. Боль мгновенно превращается в ослепительное, немыслимое удовольствие. Я полностью заполнена ими.
Их любовью. Их силой. Их покаянием.
Мои мужчины начинают двигаться вразнобой, и этот хаотичный ритм сводит с ума. Мурад толкается, Клим выходит, затем наоборот. Я зажата между их горячими мускулистыми телами, и все, что могу — это стонать и отдаваться их силе.
— Блядь, Янка… ты ангел… — хрипит Горцев.
— Моя… моя принцесса… — сбивчиво рычит Клим.
Я чувствую, как они оба приближаются к пику. Движения становятся резче, глубже. Оргазм накатывает мощной волной, я почти теряю сознание.
Но шезлонг… как-то подозрительно скрипит…
— Ребят, кажется… а-а-а-а!
Мой крик сливается с оглушительным треском. Пластик не выдерживает.
Мы втроем падаем на теплую плитку. Я прямо на Клима. Он издает сдавленный стон от боли. Мурад, удержавшись на руках, повисает над нами.
Секунда абсолютной тишины. Я лежу на Уолсе, вся в сперме и масле от загара, пытаясь понять, цел ли он. И тут Клим начинает смеяться. Его смех тихий, хриплый, настоящий.
Мурад подхватывает, его грудь сотрясается. А потом и я не могу сдержаться. Истерический очищающий хохот разрывает меня изнутри.
Мы валяемся на полу на обломках шезлонга и смеемся. Голые, потные, но такие счастливые.
Обиды, ложь, боль — все это сгорело в огне страсти и разбилось вдребезги вместе с этим проклятым шезлонгом.
— Ну что, принцесса, простила меня? — Клим, стиснув зубы от боли, все равно ухмыляется.
— Заткнись, Уолс, — целую я его в уголок губ. — Конечно, простила…
Мурад поднимается, его взгляд становится серьезным. Он аккуратно подхватывает меня на руки и несет в дом. Клим следует за нами.
Мои мужчины. Мои дикие, непослушные, любящие мужчины.
В спальне они укладывают меня на огромную кровать. Оба стараются быть осторожными, но страсть снова берет верх. Мурад покрывает мое тело поцелуями, а Клим, лежа рядом, здоровой рукой ласкает мою грудь, живот. Снова находит пальцами мой клитор.
Сейчас они любят меня медленно, нежно. Мурад снова входит в меня, а я прижимаюсь спиной к Климу, чувствуя его тепло и наслаждаясь хриплым дыханием.
Это единение. Абсолютное и полное.
Позже, когда солнце начинает садиться, заливая комнату алым светом, мы лежим втроем в обнимку, накрытые легкой простыней.
Я между любимыми мужчинами, голова на плече Мурада, а Клим прижимается ко мне сзади.
Горцев поворачивается. Его карие глаза в лучах заката кажутся теплыми, как мед.
— Янка, — его голос тихий, но твердый. — Всё дерьмо позади. Начинается новая жизнь. Наша. — Он делает паузу, сплетая наши пальцы. — Выйдешь за меня?
Сердце замирает. Я смотрю на своего горца, потом перевожу взгляд на Клима. Мой волк смотрит на нас, и в его глазах нет ни ревности, ни протеста. Только покой и принятие.
— Клим? — спрашиваю я тихо. — Ты не против?
Уолс усмехается, его губы растягиваются в той самой порочной ухмылке, которую я так люблю.
— В тебе мой ребенок, принцесса. Значит, Мурад пусть будет мужем. Официально. А я… — он пожимает плечом, — я всегда твой. Навеки.
Слезы наворачиваются на глаза. Я поворачиваюсь к Мураду.
— Да, — шепчу. — Да, я выйду за тебя.
Он целует меня, долго и нежно.
Закат догорает за окном, окрашивая спальню багрянцем.
Мы трое. Мы семья.
Идиллия, выстраданная кровью, огнем и ложью, но тем крепче. Наше хрупкое, безумное, единственно возможное счастье…