Просыпаюсь оттого, что меня мутит. Резко сажусь, глотаю воздух, пытаясь подавить подкатывающую тошноту. Рука инстинктивно тянется вправо, нащупывая холодную простыню.
Воспоминания накатывают, как удар тока. Похороны. Пустой гроб. И он… живой. Клим. Мой волк.
Сердце начинает колотиться о ребра так бешено, что кажется, вырвется из груди. Они обманули меня. Заставили поверить, что он мертв. Заставили пройти через ад.
Гнев горячей волной подкатывает к горлу, но его тут же сменяет слабость. Малыш. Наш малыш. Твой папочка жив.
С трудом встаю с кровати, подхожу к огромному шкафу. Он полон легких, воздушных вещей.
Выбираю простой белый льняной сарафан без бретелек и пару мягких босоножек на плоской подошве. Одеваюсь, и ткань прохладной волной ложится на кожу, принося облегчение.
Тихо спускаюсь по мраморной лестнице вниз. В гостиной, которую я вчера почти не разглядела, пусто и тихо.
Солнечные лучи пробиваются сквозь панорамные окна, играя бликами на светлом паркете. Высокие потолки, стены цвета слоновой кости, дорогая, но уютная мебель в пастельных тонах.
На полках уже стоят несколько моих любимых книг. На стенах — абстрактные картины с вкраплениями синего и бирюзового, цвета океана.
Это тот самый дом. Дом нашей мечты. Только вместо снега за окном — ослепительное солнце и изумрудная зелень.
С кухни доносятся приглушенные голоса и соблазнительные запахи. Иду туда.
Просторное светлое помещение с островом по центру, отделанное дорогим деревом и мрамором. Вся бытовая техника встроена, блестит хромом. На открытых полках аккуратно расставлена посуда.
Запах свежесваренного кофе и поджареного бекона сводит с ума.
Я вижу их. На мужчинах только белые льняные штаны, низко сидящие на бедрах. И все.
Клим и Мурад стоят спиной ко мне. Уолс управляется с кофемашиной, его спина, покрытая свежими шрамами и синяками, напряжена. Мурад переворачивает бекон на сковороде.
Во рту мгновенно пересыхает. Они… боги.
Смуглая кожа Мурада отливает золотом на солнце, мощные мышцы спины и плеч играют при каждом движении. А Клим… мой волк, израненный, но не сломленный. Его атлетичное тело, шрамы на котором — это история нашей боли и выживания, заставляет сердце биться в бешеном ритме.
Между ног предательски тепло и влажно. Я чувствую возбуждение, которое пробивается сквозь обиду и гнев. Мне отчаянно хочется броситься к ним, прикоснуться, убедиться, что это не сон, расцеловать каждую рану, каждый шрам.
Но я сжимаю кулаки и делаю шаг вперед.
— Кофе будет? — говорю я, и голос мой звучит холоднее, чем хотелось бы.
Оба разворачиваются, как по команде. Их взгляды, голодные, полные надежды и вины, устремляются на меня. Мурад первый приходит в себя.
— Конечно, моя девочка, — бархатный бас ласкает слух. — Все готово. Садись.
Клим молча протягивает мне чашку с ароматным эспрессо. Его волчьи глаза не отрываются от моего лица. Вижу в них боль, раскаяние и дикую, животную любовь, которая всегда сводила меня с ума.
Сажусь на высокий барный стул у острова, принимаю чашку. Мужчины носятся вокруг, подкладывая мне на тарелку бекон, яичницу, свежие круассаны. Смотрят, как я пробую, словно от моего одобрения зависит их жизнь.
Они заботятся и смотрят с обожанием несмотря на мой холод… Броня трещит по швам.
Они солгали мне? Да. Но чтобы защитить. Чтобы дать нам этот шанс.
После завтрака Клим и Мурад окружают меня. Чувствую их тепло, их запах. Мурада, терпкий и древесный, и Клима, свежий и неуловимо дикий.
— Янка… — тихо начинает Клим.
— Я хочу поплавать, — резко обрываю его и соскальзываю со стула. — Одна.
Не оглядываясь, почти бегу обратно в спальню, захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться.
Тело дрожит от неудовлетворенного желания. Нет, так дело не пойдет. Они думают, могут просто вернуться и все будет как раньше? Ну уж нет!
Подхожу к шкафу, лихорадочно перебираю вещи и нахожу то, что искала. Белоснежный бикини. Он состоит из одних ниточек. Нижняя часть — крошечный треугольничек. Лиф — две малюсенькие чашечки, едва прикрывающие грудь, и завязки на шее и на спине.
Надеваю его. В зеркале на меня смотрит возбужденная, почти обнаженная девушка с горящими щеками.
Накидываю поверх полупрозрачное белое парео и спускаюсь.
У бассейна, на столике, уже стоят мои любимые фрукты: сочная папайя, спелое манго, яркая питахайя. Рядом графин с апельсиновым соком и бутылка минералки. Идиллия.
Но мужчин нет.
Злость закипает во мне с новой силой. Они не увидят это чертово бикини?! После всей моей подготовки?!
— Ну и ладно! — шиплю себе под нос.
Скидываю парео, отбрасываю его в сторону и делаю несколько шагов к воде. И тут же чувствую на себе чей-то жаркий, тяжелый взгляд.
Оборачиваюсь — никого. Лишь солнце, зелень и щебетание птиц. Плевать. Разбегаюсь и ныряю в прохладную, освежающую воду.
Она обволакивает меня, смывая остатки гнева и напряжения. Я плаваю, переворачиваюсь на спину, смотрю в бездонное синее небо. И впервые за долгие недели чувствую щемящее, хрупкое счастье.
Мои мужчины живы. Мы вместе. У нас будет ребенок.
Вылезаю из бассейна, вся мокрая и довольная. Сажусь на шезлонг, беру дольку манго. Сок сладкий и терпкий.
— Вкусно? — слышу низкий голос Мурада.
Горцев подходит ко мне. Все в тех же проклятых белых штанах. Его смуглый, мощный торс, шрамы от недавних ран, влажные от пота волосы… Он дико заводит меня.
— Неплохо, — пожимаю плечами, стараясь казаться равнодушной.
— Ты сгоришь, — рычит Мурад, беря в руки флакон с маслом от загара. — Солнце здесь обжигает нещадно.
Я киваю. Ложусь на живот.
Мурад медленно, почти благоговейно, втирает масло в мои плечи, разминает напряженные мышцы.
Пальцами скользит вниз, по позвоночнику, заставляя меня вздрагивать от каждого прикосновения. Не пропускает ни сантиметра кожи.
Тщательно, с наслаждением, массирует каждую ягодицу, его пальцы в опасной близости от узкой полоски ткани между моих ног.
Стону тихо, кусая губу. Затем Мурад опускается к бедрам, разминает их, ласкает. Ниже к икрам и ступням.
Я вся горю.
— Переворачивайся, моя девочка, — хрипло говорит Мурад.
Я ложусь на спину, встречаю его горящий взгляд. Сильные пальцы начинают новый, еще более мучительный путь.
Горцев втирает масло в мою шею, грудь, но обходит стороной соски, которые налились и затвердели под тканью бикини. Его ладони скользят по животу, и я замираю. Там наш ребенок.
Мурад задерживается, его взгляд становится бесконечно нежным.
А потом руки мужчины опускаются ниже, к моим бедрам. Он разводит мои ноги чуть шире, и большие пальцы проводят по внутренней поверхности, в сантиметре от самого влажного, горячего места.
Я не могу сдержать стон. Дыхание срывается.
И тут из тени выходит Клим. Его глаза пылают темным, первобытным огнем. Уолс смотрит на меня, на Мурада, на мою дрожащую, покрытую маслом кожу.
Я не выдерживаю. Накрываю ладонью твердый, горячий бугор под белой тканью штанов Горцева. Чувствую его пульсацию.
При этом смотрю прямо на Уолса, вкладывая в свой взгляд ярость, любовь, прощение и желание.
— Иди ко мне…