Четверг, 10 мая, вечер – пятница, 11 мая, утро – день

Мама помогла мне поднять Ану в квартиру.

– Мы ее положим ко мне, – сказала я, – а я посплю в гостиной, хорошо?

– Конечно, – сказала мама, – вот только мне, наверное, надо позвонить твоей маме, да, Аня?

– Не надо, – Ана еле ворочала языком – ее нужно было как можно скорее положить в кровать.

– Не надо, – сказала я маме. – Я ей написала, что Ана сегодня у нас переночует.

– Хорошо, – мама кивнула и хлопнула в ладоши. – Чай или кофе?

– Я уложу Ану и приду, хорошо? – сказала я, уводя Ану в спальню.

– Жду! – позвала мама с кухни.

Я усадила Ану на пол и быстро перестелила кровать, хотя ей, наверное, было плевать на удобства. Я понимала, что никогда не заслужу ее прощения за то, что не предупредила ее о Лизе, но, тем не менее, я сказала:

– Прости меня, пожалуйста.

Ана разделась, опираясь на мое плечо.

– Спасибо тебе, – сказала она.

– Нет, – сказала я, не сомневаясь, что она вряд ли меня поймет, – прости меня, пожалуйста.

– За что? – спросила Ана, она прикрыла руками лифчик и испуганно смотрела на меня.

– За то, что не предупредила тебя, – сказала я.

Ана меня не понимала, поэтому я просто подвела ее к кровати и чуть подтолкнула.

– О чем? – спросила Ана, залезая под одеяло.

Она уснула почти мгновенно.

– Спокойной ночи, Онь, – сказала я, осторожно кладя руку ей на лоб.

Мне хотелось ее поцеловать, но я знала, что лучше этого не делать. Целовать спящего и накачанного снотворным человека – это неправильно.

На кухне мама поставила передо мной чашку с чаем.

– Что случилось? – спросила она после нескольких минут молчания.

– Ана отравилась, – сказала я. – Мне кажется, что наша одноклассница подмешала ей что-то в абсент.

– Кто пьет абсент вечером четверга? – спросила мама.

Я заметила, что она крутит в руке телефон.

– Ана редко пьет, – сказала я. – Это был несчастный случай.

– А что за одноклассница? – спросила мама.

По ее взгляду я поняла, что дальше последуют разборки, и я в них буду всего лишь зрителем.

– Мам, это не важно, – сказала я, – мы сами со всем разберемся.

– В каком смысле сами? – спросила мама. – Расскажи, что у вас случилось!

– Мам, я не могу тебе рассказать, – сказала я.

Я понимала, что, если рассказать обо всем маме, она обязательно начнет обзванивать других родителей, пытаться разобраться через школьную администрацию и так далее. А этот путь был тупиковым, потому что никаких доказательств преступлений Георгия Александровича у меня не было. Да и почему администрация должна была встать на мою сторону, даже если он и совершил преступление? Оставалось надеяться, что у Алисы есть план действий. Я достала телефон и написала ей ВКонтакте: «Я согласна тебе помочь».

«Спасибо, Таня, – моментально ответила Алиса. – Спасибо».

– Посмотри на меня, – сказала мама.

Я постаралась придать лицу независимый вид и посмотрела ей в глаза. Единственное чувство, которое могло заставить маму не лезть в мои дела, была обида.

– Мам, ты ничего не понимаешь, – сказала я, – но как-нибудь я тебе все объясню.

– Ты обиделась, что я не рассказала тебе про фотографии? – спросила она, вставая и подходя к полке, на которой стояли папины снимки.

– Нет, – сказала я.

Мама сняла с полки групповой снимок и поставила его на стол, повернула ко мне.

– Это Леша, – сказала мама, указывая на парня, который стоял справа от всех остальных.

Я раньше не приглядывалась к нему, потому что он прикрыл лицо рукой и его невозможно было рассмотреть.

– Кто это? – спросила я.

– Ты про него спрашивала сегодня, – сказала мама, – он есть на фотографиях в альбоме.

– Понятно, – сказала я. – А почему я его не знаю? Он умер?

Конечно, если бы я была менее уставшей, я не стала бы говорить так жестко.

– Нет, но мы перестали общаться, когда тебе было два года, – сказала мама. – Он дружил с твоим папой, и они вместе за мной ухаживали. А когда Кирилл заболел, Леша вдруг пришел ко мне и сделал предложение. Он сказал, что устал ждать, и теперь, когда твой папа должен был умереть, хотел, чтобы я ушла к нему.

Я не знала, зачем мама решила мне рассказать эту историю. Она, кажется, и сама уже об этом жалела.

– Прости, – сказала я.

– Ничего, – сказала мама. – Так бывает – ты можешь долго знать человека, а потом оказывается, что он придурок или подлец.

– Я понимаю, – сказала я.

Мама вздохнула:

– Не рассказывай, что у вас происходит, если не хочешь.

– Я не могу, – сказала я.

– Но, если это что-то серьезное и ты не можешь справиться сама, пожалуйста, расскажи мне, – сказала мама. – Ты же знаешь, что я хочу, чтобы тебе было хорошо.

– Я знаю, – сказала я.

– Ложись спать, – сказала мама. – Пропустите завтра школу, отдохните. Может быть, завтра ты решишь, что можешь со мной поговорить.

– Может быть, – сказала я. – Спокойной ночи.

– Спокойной, – мама отвернулась к окну и ссутулилась, как будто ее голова вдруг стала слишком тяжелой.

Я почистила зубы и быстро заглянула к Ане, чтобы забрать снятое с кровати белье. В гостиной я сперва хотела устроиться в кресле, но потом подумала, что маме это не понравится, и в конце концов завалилась на короткий диван, чуть согнув ноги в коленях.

В квартире было тихо, мама, видимо, все еще сидела на кухне. Я закрыла глаза и попыталась заснуть, но после такого насыщенного дня я совсем не могла расслабиться. Я очень устала, и мозг отказывался прекращать вращение. Туда-сюда, лево-право, вверх-вниз. Мне казалось, что комната быстро крутится вокруг балкона, который находился у меня под ногами. Откуда-то дул холодный воздух, раз за разом срывая с меня сон и унося в коридор. Я все никак не могла перестать чувствовать свое тело – грязные руки, ноги, грудь и бедро, которое упиралось в кривую пружину в спинке дивана. Я подумала про книжку, которая лежала сложенной в телефоне. Есть что-то глупое и бессмысленное в детской литературе. Я знала, что никакие письма не могли бы исправить произошедшее.

– Тань, просыпайся, утро уже, – сказала мама совсем рядом.

Я открыла глаза и с удивлением обнаружила, что за окном сияет солнце. Я легла на диван всего несколько минут назад, но оказалось, что прошло уже много часов, – целая ночь и половина дня. Вот что бывает, если слишком сильно трепать голову и нервы. Все тело болело, и я совсем не чувствовала себя отдохнувшей. Хотелось забраться обратно под одеяло и умереть.

Вместо этого я сходила в ванную, умылась и почистила зубы. Не хотелось появляться перед Аной в растрепанном виде.

Она сидела за столом на кухне и что-то сосредоточенно печатала в телефоне.

– Доброе утро, – сказала я. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – сказала Ана. – Спасибо, что приехала за мной вчера.

– Не за что, – сказала я.

– Давай к столу, – сказала мама.

Я помогла ей накрыть на стол, надеясь таким образом намекнуть, что я хочу остаться с Аной наедине.

– Поздний завтрак, – сказала мама. – Но мне надо работать, так что я вас оставлю. Приятного аппетита.

– Спасибо, Лена, – сказала Ана, которой, видимо, требовалось много усилий для того, чтобы назвать мою маму по имени и не прибавить к нему дурацкое «тетя».

– Спасибо, мам, – сказала я.

Мама кивнула и вышла в коридор. В глубине квартиры хлопнула дверь кабинета.

– Она нас не услышит, – сказала я, чтобы Ана могла при желании рассказать мне о встрече с Лизой. – В кабинете дверь широкая. Плюс она работает в наушниках.

Мама работала под Земфиру или, если была в боевом настроении, под AC/DC.

– Хорошо, – сказала Ана, – еще раз спасибо.

– Не за что, – сказала я, чувствуя, что разревусь, если она меня еще раз поблагодарит. – Хорошо, что ты мне позвонила.

– Это точно, – сказала Ана. – Хотя Лиза, кажется, собиралась отвезти меня домой…

– Наверное, – сказала я, хотя я очень в этом сомневалась. Тем не менее я все еще не решалась рассказать Ане о своих подозрениях, поэтому добавила: – Но тогда тебе пришлось бы объясняться с мамой.

– Я совсем ничего не помню, – сказала Ана. – И так мне пришлось объясняться с твоей мамой.

– Ничего страшного, – сказала я. – Она к тебе хорошо относится.

– Теперь вряд ли, – сказала Ана, – кому понравится пьяная дура.

– Ты не выглядела пьяной, Ана, – сказала я. – Ты выглядела тяжелобольной.

– Я чувствовала себя тяжелобольной, – сказала Ана. – Мне еще никогда не было так плохо.

И надеюсь, никогда больше не будет, подумала я. А вслух сказала:

– Я понимаю. Ты обычно не говоришь о своем здоровье вообще.

– В смысле? – спросила Ана – она часто удивлялась даже самым банальным из моих наблюдений.

– Ну, ты скрытная. Не говоришь, когда что-то не так. Не сказала мне, что идешь встречаться с Лизой, – сказала я.

Мне хотелось узнать, почему она решила встретиться с Лизой, но я не решалась спросить об этом напрямую.

– Чего ты? – спросила Ана. – Все хорошо. Я нормально себя чувствую. Даже не переживаю, что мы школу прогуливаем.

– Еще бы, – сказала я, – еще бы переживать.

– Что будем делать? – спросила Ана.

Я хотела просто обнять ее и так стоять посередине кухни. Молча прижиматься к ее груди.

– Можем сходить в кино, например, – сказала я.

– Я не уверена, что могу ходить, – сказала Ана.

Я не знала, было ли это признанием или намеком.

– У тебя что-то болит? – спросила я, чтобы ничего не предполагать.

– Нет, просто устала, – сказала Ана. – Я бы приняла душ, а потом поехала домой.

– Начни с душа, – сказала я, – я тебе дам халат.

Когда Ана вышла из душа, она выглядела гораздо лучше. Пока она мылась, я успела достать из шкафа последний комплект чистого белья и перестелила кровать у себя в комнате. Я очень надеялась, что Ана согласится еще немного побыть у меня в гостях.

– Вот что, – сказала я, – я перестелила кровать, забирайся. А я сейчас помоюсь тоже и приду.

– Я собиралась ехать домой, – сказала Ана.

– Я не хочу, чтобы ты ехала домой, – сказала я. – Я хочу, чтобы ты побыла со мной.

– Хорошо, – сказала Ана, – буду ждать тебя в комнате.

Я быстро помылась и набросила на плечи мамин халат. Идти по коридору голой не хотелось.

Ана выглядывала из-под одеяла, словно оно было гранитной стеной.

– Можно к тебе? – спросила я, опускаясь рядом с кроватью на колени – я сделала это для того, чтобы оказаться совсем рядом с Аниным лицом.

– Залезай, – сказала Ана.

Я сделала то, к чему готовилась последние десять минут, – скинула халат. Две или три секунды Ана разглядывала мое тело, а потом я залезла под одеяло и прижалась к ней.

– Ты теплая, – сказала Ана, видимо просто для того, чтобы что-то сказать.

– А ты нет, – сказала я, хотя это была неправда.

Анина кожа обжигала. Я нырнула под одеяло и попыталась в полумраке рассмотреть ее грудь.

– С тобой очень хорошо, – сказала я.

– Ты это специально спланировала, – сказала Ана, – чтобы полежать со мной в кровати.

Иногда она очень проницательна, но в данном случае она была неправа. Я очень хотела оказаться рядом с ней, но я не делала ради этого ничего особенного. Это было бы нечестно.

– Что именно? – спросила я, потому что хотела услышать про Анин мыслительный процесс.

– Не знаю, – сказала Ана.

– Я не все планирую, – сказала я.

– Я знаю, – сказала Ана, – только самое главное.

Возможно, она просто хотела сказать мне что-то приятное, но я услышала в ее словах странный и неприятный подтекст.

– Можно тебя поцеловать? – спросила я.

– Можно, – сказала Ана.

Мы поцеловались.

– Ты раньше с кем-нибудь целовалась так много? – спросила я.

– Нет, – сказала Ана.

– И я нет, – сказала я.

– У меня вообще никогда никого не было, – сказала Ана.

Я хотела сказать, что и у меня тоже никого никогда не было, но тут в голове вдруг всплыла одна странная история, случившаяся со мной пять лет назад. Я даже не удивилась тому, что не вспоминала про нее, – моя память уже не раз проявила себя нелучшим образом.

– Я однажды встречалась с мальчиком и девочкой в лагере, – сказала я.

– В смысле? – спросила Ана. – Ты мне не рассказывала.

– Это было давно! – сказала я. – Мне было лет одиннадцать. Или десять.

– И что? – спросила Ана.

– Я поехала в пионерлагерь, – сказала я.

– В какой пионерлагерь? Я думала, их все давно закрыли, – сказала Ана.

– Я не помню, как он назывался, – сказала я. В голове одна за одной загорались картинки. – Что-то вроде «Артека». И конечно, там не было настоящих пионеров. Но мама сказала – потом, когда я ей рассказывала про поездку, что это очень похоже на лагеря, в которые она ездила в детстве.

– Так, хорошо, – сказала Ана. – Ты собиралась рассказать про свои отношения.

– Там были мальчик и девочка, которые приехали вместе, – сказала я. – Я сперва думала, что они брат и сестра. Вот только я не помню, как их звали.

Это было не совсем правдой. Мне казалось, что мальчика звали Артем, но я не могла за это поручиться. Девочку я не помнила совсем – не то что имени, но даже цвет или длина ее волос у меня в памяти не остались.

– Ну и что произошло? – спросила Ана.

– Мы ходили гулять вместе после отбоя, – сказала я, – и в какой-то момент, на третий или четвертый день, они предложили мне быть их девушкой. Они как-то вбили себе в голову, что у них все должно быть общее.

– А сколько им было лет? – спросила Ана.

– Не знаю, – сказала я, – наверное, они были постарше. Но я не помню. И они не сказали это так: «Давай ты будешь нашей девушкой».

Они сказали: «Ты будешь делать все, что мы тебе скажем, или мы тебя прогоним», – но я не стала рассказывать этого Ане. Не хотелось портить собственный образ популярной девушки.

– А как они это сказали? – спросила Ана.

– Не помню точно, – сказала я, уже жалея о том, что решилась рассказать эту историю. Просто в первое мгновение она вспомнилась мне как что-то смешное, но уже несколько кадров спустя оказалось, что ничего смешного в ребятах из лагеря не было. Я сказала: – Наверное, девочка сказала: «Давай мы будем всегда с тобой ходить», а мальчик сказал: «Будешь с нами гулять», как-то так.

– А почему ты считаешь, что это были отношения? – спросила Ана.

– Я сказала, что мы встречались. Потому что мы целовались, – сказала я, – и очень много, в свободное время я все время целовалась с одним из них.

Они зажимали меня в углу под лестницей центрального корпуса и слюняво водили по лицу своими губами. В этих «поцелуях» не было ничего приятного.

– И как? – спросила Ана.

– Неинтересно, – сказала я, – просто тепло, шершаво и слюняво.

– Смешно, – сказала Ана, – у тебя за одну поездку было больше поцелуев, чем у меня за всю школу. И вообще, наверное, больше, чем у всех наших.

Я вздрогнула. Ана тоже, кажется, поняла, что сказала что-то странное. Я точно знала, что у некоторых наших одноклассников было гораздо больше опыта, чем у меня. Но, судя по Аниной реакции, насколько бы ни были ограниченны ее знания, она испытала явный дискомфорт. Она толкнула меня в бок и отодвинулась к стене.

– Ты чего? – спросила я.

– Прости, просто, – сказала Ана, – все как-то быстро происходит. Я…

Я поняла, что опять слишком много думала о себе. Ведь вчера Ана чуть не стала жертвой Георгия Александровича, и теперь мое поведение могло показаться ей таким же нарушением личных границ.

– Ничего, прости, – сказала я. – Прости.

Я вскочила с кровати и надела халат, отвернулась, чтобы Ана не увидела моего лица, которое явно собиралось расколоться на маленькие кусочки.

– Забирайся ко мне, – позвала Ана. – Просто пока халат не снимай.

– Хорошо, – я улыбнулась, – я не буду тебя трогать.

– Мне просто не очень комфортно, – сказала Ана. – Но это обязательно пройдет.

Я забралась обратно под одеяло, взяла Ану за руку.

– Будем лежать и держаться за руки, – сказала я.

– Хорошо, – сказала Ана. – Потом можно будет еще поцеловаться.

– Можно, – согласилась я.

– Таня, – сказала Ана вдруг, – ты знала, что Лиза встречается с Юрцом?

– Нет, – сказала я, потому что была уверена, что они давно расстались.

Ведь если мои предположения были верны, то у Лизы уже был молодой человек. Хотя в сентябре они и вправду говорили мне и Мире, что встречаются. Возможно, Лиза хотела попробовать завести отношения с кем-то своего возраста. Или пыталась создать себе что-то вроде алиби.

– Что ты делаешь, когда оказываешься одна? – спросила Ана.

Я оценила ее попытку сменить тему.

– Книжки читаю, сижу в интернете, – сказала я. – А почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно. А из класса ты с кем общаешься? – Ана коснулась моей челки.

– Ну, с Юрой, с Лизой, с Мирой, с Глебом и с Сашей, – сказала я. – Из друзей это все…

Я не смогла признаться

собственной девушке, что

она – моя единственная подруга.

– Прикольно, – сказала Ана – она, видимо, почувствовала фальшь в моем голосе.

– А что? – спросила я.

– Мне Алиса вчера сказала, что я мало думаю о других людях. Вот и в классе я ни с кем не общаюсь. Кроме тебя, – сказала Ана.

– Ну, во-первых, ты общаешься с Алисой. И это очень круто, потому что ей сейчас очень нужны друзья, – сказала я. – К тому же это неправда, что ты о других не думаешь.

– Почему? – спросила Ана – ей хотелось услышать что-нибудь приятное.

– Ну, потому что ты и о себе думаешь мало. То есть о людях вообще, – сказала я.

– А о чем я думаю? – спросила Ана.

– О репетиторах. О музыке. Ну, о том, что с тобой происходит. Обо мне иногда, наверное, – сказала я. – Я вообще не это имела в виду.

– А что? – спросила Ана.

– Ну, вот ты почему пытаешься разгадать Алисин квадрат? – спросила я.

– Ну, чтобы ей помочь, наверное, – сказала Ана.

– Ты в этом уверена? А сколько раз ты с ней об этом поговорила? Ты спросила ее про квадрат? – спросила я.

– А ты спросила? – Ана явно обиделась.

– Да, давным-давно. И еще раз, в январе, – сказала я.

– И что она сказала? – спросила Ана.

– Сказала, что это неважно, – ответила я.

Я уже решила, что не буду ничего ей рассказывать, потому что иначе она могла попытаться поучаствовать в предстоящих разборках, а мне совсем не хотелось ее в это втягивать.

– Ну, вот видишь, – Ана улыбнулась. – А почему мне не сказала?

– Я ей не поверила, сперва по крайней мере, – сказала я. – И боялась, что ты тогда бросишь этим интересоваться, если окажется, что Алисе это неважно.

– А теперь?

Я уже настроилась врать и больше не думала о своем поведении.

– А теперь я начинаю ей верить, – сказала я.

– Почему? – спросила Ана.

– Потому что мне не кажется, что Георгий Александрович делал что-то плохое, а других секретов в Алисиной жизни я не знаю. Я опросила всех, кого можно. Я даже встретилась с несколькими его выпускниками, – сказала я, повторяя про себя мантру: «Так будет лучше», «Так будет лучше», «Так будет лучше».

– Но ведь комментарии в Инстаграме? – Ана смотрела с нескрываемым удивлением.

Она и вправду о чем-то знала или что-то подозревала. Наверное, Алиса что-то ей рассказала.

– Я же не говорю, что он не придурок. Но ничего из того, что я подозревала раньше, не подтверждается, – сказала я.

– Может быть, ты плохо искала? – спросила Ана. – И почему тогда Алиса попыталась покончить с собой?

– Не знаю. Наверное, из-за отца. Или просто хотела внимания, – сказала я.

Это было слишком для моей истраченной враньем души, и я еле сдержалась, чтобы не дернуться под одеялом.

– Таня?.. – Ана смотрела на меня с ужасом. – Таня, что-то случилось?

– Нет. Просто мне кажется, мы тратим на это слишком много времени. Все живы, все в порядке, – я попыталась ее поцеловать, потому что сил ни на что другое у меня не осталось.

– Отпусти, – Ана толкнула меня в грудь.

– Ана, ты чего? – спросила я, отлично понимая, что нарушила ее границы.

– Я не хочу, – сказала Ана.

– Почему? – спросила я, просто чтобы не извиняться.

Я понимала, что в тот момент, когда на меня свалится осознание собственной вины, за ним последуют и другие чувства.

– Отпусти меня, – Ана выскочила из кровати, словно ошпаренная. Я впервые увидела ее голой.

– Я ухожу, – бросила Ана.

Она схватила халат и бросилась в коридор.

– Ана, ты чего? – Я поспешила за ней.

– Не подходи ко мне, – сказала Ана. – Я ухожу.

Я вдруг увидела себя со стороны и содрогнулась. Я на несколько секунд превратилась в то, от чего пыталась защитить себя и Ану.

– Хорошо, – сказала я, отступая к стене, – только прости меня, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть.

Ана быстро оделась и ушла, а я так и осталась стоять посередине ванной, в халате и со слезами на глазах. Из зеркала у меня за спиной – я знала это совершенно точно – ухмылялся гоблин. Я все проебала.