Четверг, 10 мая, день – вечер

День начался плохо, потому что мне написала Маруся, которая, мне казалось, уже несколько месяцев как успокоилась. Я проснулась за пару минут до будильника и лежала с закрытыми глазами, надеясь, что головная боль, которая скребла мозги за глазами, всего лишь результат внезапного пробуждения и скоро пройдет. Телефон завибрировал, по всей видимости, не в первый раз. Я отключила будильник, зная, что он может меня убить.

«Привет, Таня, можешь поговорить?» – написала Маруся.

Еще было одно непрочитанное сообщение от Алисы. Хотя мы так и не вернулись к прежней регулярности общения, но где-то в середине апреля мы стали иногда обмениваться сообщениями ВКонтакте. После того как Лиза окуклилась и отстранилась от общения с классом, наша тусовка быстро распалась и у меня совсем не осталось друзей. У Миры будто снова случился переходный возраст – она ходила по барам и пыталась общаться с одиннадцатиклассниками. Юрец совсем не появлялся в школе, впрочем, как и многие другие, – конец десятого (девятого, если считать) года обучения стал по-настоящему апокалиптическим событием для нашего класса. Все вдруг стали много выпивать, а от Юры почти всегда несло спиртным. Несколько раз в классной беседе организовывались какие-то вписки, но я на них не ходила, потому что пьяные тела стали меня раздражать.

Только Саша оставался таким же, как и раньше, вот только с ним стало скучно. Когда-то мы вместе лелеяли мечты о счастливых и свободных отношениях, но теперь оказалась, что он все так же живет в волшебном мире «однажды», а я – в веселом, но приземленном мире «сейчас». Я пыталась объяснить ему, что все гораздо сложнее, чем мы думали, что, кроме понятных сложностей, связанных со средневековостью нашего окружения, есть еще множество других, которые свойственны любым отношениям. Саша никак не хотел понимать, что мне хорошо с Аной, – в нем проснулось то самое собственничество, которого я так боялась в себе. Это было довольно неожиданно, но вскоре я стала понимать, что так, на самом деле, было и раньше, просто я не давала ему никаких поводов для ревности. Саше не хотелось, чтобы у меня все было хорошо. Ему хотелось, чтобы я просила его о помощи и приходила поплакаться в жилетку.

Все это было вторично. На самом деле у меня просто не было желания прилагать какие-то усилия для того, чтобы поддерживать упругий круг общения, потому что я больше не нуждалась в постоянном человеческом присутствии. Ана стала моим вечным зеркалом – мне хватало ее внимания, чтобы не полагаться на собственные ощущения себя.

Утром десятого мая две тысячи восемнадцатого года я обнаружила, что рада сообщению от Маруси, несмотря на отвращение, которое я испытала, увидев ее имя. Мое одиночество дошло до того, что меня радовала идея любого контакта, даже самого противного. Мне все еще не хотелось стараться, не хотелось ничего делать ради того, чтобы этот контакт происходил, но было приятно знать, что я еще кому-то нужна.

Прежде чем ответить Марусе, я прочитала Алисино сообщение: «Я хочу рассказать Ане про вечеринку у Миры».

Я выключила экран телефона, закрыла глаза и попробовала заснуть, но сон не шел. Тогда я попробовала умереть. Умереть не получилось.

Мысли

стучали

в такт

часам на стене. Алиса захотела рассказать Ане о произошедшем. И вряд ли она просто собиралась сообщить о том, что мы втайне от Аны устроили вписку. Видимо, ей хотелось описать то, что произошло ночью после вписки. Это было на удивление обидно, хотя я понимала, что не заслужила ее доверия. Я ничего не сделала ради ее счастья, потому что была слишком занята собственной жизнью. Все мысли о Лизе и Георгии Александровиче, которые я так долго прятала, вдруг вырвались наружу. И была еще одна мысль, от которой тут же быстрее забилось сердце: что-то произошло между Аной и Алисой, и Алисе больше не хочется скрывать от Аны то, что она знает. Но что там может быть? Я стала перебирать свои теории полугодичной давности. Чтобы она не сделала ничего поспешного, я написала Алисе:

«Ты уверена,

что хочешь

снова это все

вспоминать?»

Алиса прочитала и стала набирать ответ. Я подумала, что она как раз должна подходить к месту встречи с Аной – лестнице у основания Патриаршего моста. Неужто им не надоел этот уголок? Чтобы отвлечься от Маруси, я прочитала сообщение Алисы, а теперь, чтобы отвлечься от ожидания Алисиного ответа, я стала писать Марусе: «Привет,

о чем бы

ты хотела

поговорить?»

Маруся тоже прочитала сразу. Сразу стала набирать ответ.

Пришло от Алисы: «Ничего страшного, мне кажется, я уже со всем разобралась». Я села и до боли закусила губу. Все было верно – что-то произошло, что-то случилось.

Еще от Алисы: «Не беспокойся. Я рассказываю тебе это, потому что беспокоиться не о чем. Скоро все закончится».

«Что ты

собираешься

сделать?!» – спросила я.

«Прости меня, пожалуйста», – написала Маруся.

«Прощаю», – ответила я. Она, кажется, набирала что-то еще, но мне было совсем неинтересно.

«Алиса?» —

спросила я.

«Секунду»,—

ответила Алиса. Я встала, прошлась по комнате, потом легла на пол и попыталась отжаться. Мой мозг очень сложно отключить или заткнуть, но в этот момент я готова была сделать все что угодно, чтобы перестать думать.

Наконец телефон засветился. Алиса написала:

«Я хочу, чтобы ты понимала,

что ничего страшного не случилось.

Просто мне не очень нравится, как

ГА поступает с Лизой. Ну, еще со мной,

но это была мелочь, а ошибка полностью

моя. Я с ним встречусь и разберусь, мы

поговорим».

Я собралась с духом и написала: «Я знаю, что там в шифре, мы с Аной его разгадали». Я врала, потому что понимала, что может произойти что-то страшное, если Алиса пойдет на встречу одна. Я все еще не знала, что именно сделал Георгий Александрович, но это было неважно.

В это мгновение я очень жалела, что мы переписываемся ВКонтакте, а не разговариваем лицом к лицу. Я знала, что мой блеф, мое лицо, очень сложно разгадать, – опыт. Если бы Алиса оказалась сейчас передо мной, я бы сыграла свою самую лучшую роль.

Молчание. Потом от Алисы: «Почему она ничего мне не сказала?»

«Мы хотели подождать и понять, что делать», – написала я.

«Таня, я понимаю, что ты хочешь помочь. Спасибо тебе», – написала Алиса. Она мне не поверила.

«Алиса, просто скажи, что нужно сделать. Что угодно. Я все понимаю и хочу тебя поддержать», – написала я. Она молчала. Молчала. Молчала. Вдруг:

«Мне нужно,

чтобы в

воскресенье

утром ГА

оказался на Патриаршем мосту,

это тот, который ведет от

Христа Спасителя к Стрелке.

Если я позову его – он, наверное, не пойдет. Мне нужно, чтобы его позвала ты».

«А Ана?» – спросила я.

«Я попрошу ее о помощи, завтра. Она вряд ли откажется, но у меня сейчас нету сил с ней разговаривать», – написала Алиса.

«Алиса, ты в порядке?» – спросила я. Глупый вопрос. Конечно, нет. Но мне нужно было потянуть время, потому что я совершенно не понимала, что происходит.

«Не совсем, Таня, не совсем», – написала Алиса.

«Что-то случилось?» – спросила я.

«Что-то. Он снова написал мне. Я думала, что после смерти моего папы он больше никогда этого не сделает, но вот, случилось», – написала Алиса.

«Что он тебе написал?» – спросила я. Нужно было разбудить маму и рассказать ей что-то. Я не понимала, что, но нужно было рассказать обязательно.

«Привет».

«А почему это плохо?» – спросила я.

Алиса не ответила. Я ударила себя по плечу кулаком, потом еще раз и еще.

От Алисы: «Скажи ему завтра, что хочешь встретиться с ним на Патриаршем мосту, в шесть утра в воскресенье. Сама не приходи».

Я хотела написать: «Нет». Я написала: «Алиса!»

«Пожалуйста, Таня, это очень важно. Больше он нас никогда не потревожит». Она собиралась его убить. Я не знала как, но понимала, что она собиралась его убить. Я не знала, за что. Я не хотела в этом участвовать – Алиса была не в себе. Алиса была тяжело больна. Алисе нужна была помощь. Вот только с кем об этом поговорить? Ана, Саша – у меня не было друзей, которые могли бы мне помочь. Мама? Нет, нет, нет. Ей нельзя знать об этом дерьме. Поговорить с Георгием Александровичем? Плюнуть на его противную морду и скользкий голос и пойти поговорить? Я решила, что подумаю еще. Еще день в школе, потом вечером встреча с Аной в Бирмаркете. Будет время поразмышлять. А в субботу после уроков можно будет подойти к ГА и разобраться в

происходящем. Что самое страшное он может сделать?

Я оделась, набросила на плечи рюкзак. Как же все плохо. Все идет по плану – все летит в пизду.

Весь день я думала об Алисиной просьбе. Уроки пролетели незаметно, и даже Ана не смогла отвлечь меня от мрачных мыслей. Когда мы попрощались с ней у метро «Кропоткинская», я направилась к Китай-городу, надеясь немного развеяться. Все старые страхи вернулись, а главное, я вдруг заметила, что очень хочу курить.

Вокруг было много курящих. Навстречу мне прошел высокий парень с пачкой Кэмела в руке. Я еле сдержалась, чтобы не стрельнуть у него сигарету. Он бы наверняка согласился, ведь это только я знала, что я на самом деле гоблин. Остальным людям казалось, что перед ними красивая девушка, может только немного грустная.

Казалось, будто весь город пропитан табачным дымом. Я знала, что если закурю, то все проблемы тут же рассосутся, все мои невзгоды исчезнут в тени стыда и удовольствия. Я остановилась перед оранжевой дверью «Дикси», посмотрела вокруг в поисках человека, которого можно было попросить купить мне сигареты. Я уже решила, что стрелять на улице ниже моего достоинства. Чтобы не думать, стала искать в карманах мелочь, отсчитала двести рублей – с запасом. Потом достала из кошелька две сторублевые купюры, мелочь ссыпала обратно в карман. Людям, которых просят купить сигареты несовершеннолетнему, не нравится, когда им дают горстку монеток.

Из-за угла появился претендент на соучастие в моем преступлении: мужчина лет тридцати, в костюме и с кейсом в руке. Такие обычно легче всего ведутся на внешность, потому что у них в жизни нет ничего прекрасного.

– Простите, пожалуйста, – сказала я, – вы не купите мне сигарет?

– Рано тебе курить, девочка, – сказал мужчина, – да и зачем оно?

Я чуть на набросилась на него с кулаками, хотя сама всегда осуждала своих друзей, которые ругались на взрослых за такие мелкие пакости. Почему он думает, что мне хорошо от собственных решений?

Вместо того чтобы ответить, я кивнула и повернулась к нему спиной. Почти сразу же стала выбирать новую жертву.

– Простите, пожалуйста, – сказала я парню, который вышел из соседней подворотни, – вы не могли бы купить мне сигарет?

– Паспорта нет, – сказал парень и быстро зашагал по своим делам.

Я смотрела ему в спину и в душе просила мэрию Москвы о том, чтобы именно в том месте, куда опустился его ботинок, блядская плитка провалилась в ад.

– Простите, пожалуйста, – я выбрала беспроигрышный вариант, пьяного бомжа, который медленно ковылял по самой кромке тротуара, – вы не могли бы купить мне сигарет?

– Чего тебе? – спросил бомж.

Я подумала, что он меня не расслышал, и повторила:

– Вы не могли бы купить мне сигарет?

– Каких? – Он уже протянул мне перемотанную дырявой тканью руку.

– Собрание черное, – сказала я, кладя купюры ему на ладонь.

– Сейчас, – и бомж, покачиваясь, вошел в «Дикси».

Я отошла к стене и достала из кармана телефон, открыла ВКонтакте. Надо было все-таки прочитать утреннее сообщение от Маруси.

Она написала:

«Таня, спасибо, что нашла в себе силы меня простить.

Я знаю, что вела себя плохо и неправильно. Можно

мы с тобой сегодня встретимся и просто поговорим?

Я не собираюсь к тебе приставать и ни о чем больше

тебя просить. Я просто хочу нормально извиниться,

чтобы мы могли общаться как подруги».

Примерно чего-то такого я и ожидала. Странным оказался мой ответ, который будто без помощи пальцев отлетел к Марусе: «Давай, я могу сейчас, ты где?»

Я с трудом могла объяснить себе, почему я согласилась с ней встретиться. Наверное, это была усталость. Или страх – мне все чаще начинало казаться, что я никого, кроме Аны, не интересую. Хотелось снова почувствовать себя частью чего-то внешнего, не зависящего от меня напрямую.

«Я смогу только около девяти, – написала Маруся, – у меня репетиторы».

«Хорошо, – написала я, – давай в девять на Китай-городе, в переходе между залами».

«Хорошо, спасибо», – написала Маруся.

Из дверей «Дикси» появился бомж. Он протянул мне черную пачку и, унося с собой сдачу, направился в сторону Кремля.

До девяти оставалось еще пять часов. Я убрала пачку в карман и повернулась лицом на юго-восток. Курить хотелось даже сильнее, чем раньше, но я держалась за мысль о том, что придется просить у кого-то зажигалку. Для этого было необходимо сделать хоть и небольшое, но усилие. Я пока терпела. Видимо, из-за того, что в кармане лежали сигареты, мой мозг работал быстрее обычного.

Во-первых, думала я, что-то случилось между Алисой и Лизой.

Во-вторых, что-то случилось между Лизой и Георгием Александровичем.

В-третьих, что-то случилось между Алисой и Георгием Александровичем.

В-четвертых, Алиса сказала – не напрямую, но сказала, что ненавидит Лизу.

В-пятых, я была уверена, что Алиса собирается что-то сделать (убить?) с Георгием Александровичем.

Из этого логически вытекало предположение: что бы ни случилось между Лизой и Алисой после того, как они уехали с Мириной вписки, в этом был как-то замешан Георгий Александрович. Я вспомнила старый разговор с Марусей – что-то про сексуальное насилие в частных школах. Все сходилось.

Москва проносилась мимо – я шла, не особенно разбирая дорогу, и думала о том, что Георгий Александрович изнасиловал Алису. В тот момент, когда я это поняла, всякие сомнения сразу отпали.

И не только Алису. Его отношения с Лизой были именно преступными – это единственное объяснение, которое я могла придумать. Вот только кого бы они могли вместе убить? Если бы Лиза торговала наркотиками, я бы об этом знала. Я вспомнила то, что она сказала мне в суздальской поездке.

«Если мне кто-то и понравится, он обязательно не понравится маме. Она скажет, что у нас слишком большая разница», – сказала Лиза. Вот только она имела в виду не финансовое положение. Сколько ей было в это время лет? Тринадцать?

Видимо, некоторое время назад он ее соблазнил. Нет.

Это не соблазнение,

потому что тринадцатилетнюю

девочку не может соблазнить

сорокапятилетний учитель.

Он ее изнасиловал, и это, наверное, случилось довольно давно. Я снова проклинала свою память, которая отказывалась подсовывать нужные картинки из нашей школьной жизни.

Георгий Александрович появился в нашей школе в шестом классе. И сразу же его возненавидел весь класс, потому что он был злым, жестким, а главное – подлым человеком. Я попыталась найти подтверждения своим мыслям и поняла, что проецирую на одноклассников свои собственные чувства. К Георгию Александровичу все относились хорошо – только в десятом классе он вдруг стал раздражительным и резким. И ярче всего это проявилось в то утро, когда Алиса попыталась покончить с собой.

Он просто-напросто испугался. Испугался, потому что Алиса попыталась покончить с собой и выжила.

Я поняла все сразу и бесповоротно. И даже вспомнила одну секунду, от которой чуть не упала на мостовую. Я увидела, как на Мириной вписке, войдя в гостиную, Лиза обвела нас взглядом, выбирая, с кем идти выпивать на кухню. Почему она выбрала Алису? Я не знала. Наверное, ей показалось, что человек вроде Алисы не станет никому рассказывать, если что-нибудь случится. Вот только она ошиблась. Алиса что-то сказала своему папе, и он сорвался с места – поехал, наверное, убить Георгия Александровича.

Голова уже даже не шла кругом. Я остановилась, достала сигареты и сорвала полиэтилен, выдрала фольгу. Я не собиралась курить, потому что у меня не было зажигалки. Мне просто хотелось занять руки. Вот почему они пошли утром в кино. Не для того, чтобы провести время вместе, а чтобы потом можно было в случае чего сказать, что они и вправду виделись в воскресенье – вот только не в какой-то квартире, а в публичном месте, в кино. Я попыталась представить, каково это было Алисе сидеть в темном зале между Лизой и Георгием Александровичем. Почему-то я была уверена, что они бы обязательно воспользовались возможностью посадить ее посередине. Наверное, Алиса еще не отошла от того, чем ее накачала Лиза (я читала, что насильники часто используют Золпидем, но не знала, можно ли его купить в Москве). Я вспомнила, как сама смотрела «СТАККАТО», не замечая экрана, потому что за несколько секунд до начала фильма меня шокировал трейлер со стихами, которые мне в детстве читал папа. Состояние Алисы наверняка было во много раз хуже.

Перед тем как попытаться покончить с собой, Алиса выложила на стене ВКонтакте квадрат, который был очень похож на шифр из фильма. Вот только она, скорее всего, не пыталась придумать свой собственный шифр. Просто этот образ так врезался ей в память, что она постаралась его воссоздать. Буквы ничего не значили – они были просто максимально возможным приближением к тому, что Алиса запомнила о, возможно, самом страшном дне в своей жизни.

Я стала ломать сигареты и бросать их на мостовую. Табак крошился, сыпался вниз, словно грязный снег. В голове стучали мысли, которые все меньше походили на полноценные слова и фразы. Картинки,

уродливые образы,

запахи и яркие,

болезненные цвета. Я почувствовала, как теряю равновесие, и еле успела согнуть колени, сесть на землю. По лицу текли слезы, тело будто перестало меня слушаться.

– Девочка, ты чего? – спросила женщина в платке.

Она остановилась на краю тротуара и смотрела на меня с ужасом. Я не смогла ей ничего ответить и попыталась закрыть лицо руками, но вместо этого завалилась на бок, прижалась щекой к тротуарной плитке.

– А ну вставай сейчас же! – Женщина подошла ближе и наклонилась, чтобы дернуть меня за плечо.

Я вяло отмахнулась, чувствуя, что не смогу подняться.

– Давай-давай, – женщина схватила меня за руку и потащила вверх.

Я встала и сразу же оперлась о стену, потому что ноги отказывались меня держать.

– Напилась, дура,—

сказала женщина.

– Уходи отсюда.

Я зачем-то кивнула ей и направилась к уже возникшему вдали фасаду Политехнического музея. Женщина еще что-то говорила мне вслед, но я достала из кармана наушники, и вскоре в голове зазвучало «Que Vendra» ZAZ. Я не знала, о чем эта песня, потому что не понимала по-испански и по-французски, но все равно попыталась разобрать текст, просто чтобы не думать мысли. Я хваталась за непонятные слова и придумывала им все новые и новые значения, уже жалея о том, что переломала сигареты. Мне нужно было позвонить Ане и поговорить с ней, попросить ее приехать ко мне, обнять меня, но я знала, что не стану этого делать, потому что не хотела, чтобы она испытала то, что только что испытала я. Это было слишком мерзко.

У перекрестка на меня оглянулся полицейский, и я поняла, что нужно как можно скорее зайти в какое-нибудь кафе, чтобы привести себя в порядок. Я прошла мимо Политехнического музея, свернула влево и пошла вверх по косой улочке, которая петляла между строительных лесов.

В глаза бросилась оранжевая дверь, и я на секунду подумала, что непонятным образом вернулась назад, но оказалось, что это был другой магазин того же лейбла. Рядом чернела дверь кафе. Я никогда в нем не была, а значит, оно отлично подходило, для того чтобы накраситься. Не хотелось, чтобы в таком виде (растрепанные волосы, измазанное лицо) меня видели хотя бы и теоретически знакомые люди.

По винтовой лестнице я спустилась в подвал и оказалась в большом зале, разбитом перегородками на мрачно-торжественные кабинки. В кафе было довольно темно, но по стенам тянулись неоновые лампы, поэтому я не боялась врезаться в невидимые преграды. Я уже собиралась остановить пробегавшую мимо официантку, когда мне в глаза бросилась табличка «WC».

Туалет в кафе был общий, с двумя кабинками, в каждой из которых имелась собственная раковина, поэтому я позволила себе провести там целых двадцать минут. Никто не пришел меня выгонять, но, когда я вышла обратно в зал – умытая, причесанная и накрашенная заново, – официантка у стойки посмотрела на меня осуждающе. Я пожала плечами и посмотрела на телефон. До встречи с Марусей оставалось четыре с половиной часа. Чтобы не расстраивать официантку, я решила провести их за столиком – все равно надо было чем-то заняться.

Я села на диванчик в одной из кабинок и тут же оказалась отрезана от всего мира. В кафе было почти пусто, но в соседней кабинке большая компания играла в какую-то сложную настольную игру, и несколько минут я просто наблюдала за ними. Потом ко мне подошла официантка, не та, которая стояла возле стойки. У этой были длинные темные волосы и странный бейджик на груди: «Шляпница». Я уже начала понимать, что случайно забрела в какой-то гик-клуб.

– Меню, – сказала официантка, протягивая мне синий лист пластика. – Барная карта. Кальянной карты у нас нет, могу позвать кальянщика.

– Спасибо, не надо, – сказала я. – Можно мне воды?

– Конечно, – официантка хлопнула в ладоши и сорвалась в сторону бара.

Я достала телефон и написала Ане: «Я тебя люблю».

«Я тебя люблю, – ответила Ана, и почти сразу: – Что-то случилось?»

«Нет, – написала я, – просто соскучилась».

Чтобы чем-то себя занять, я открыла Тиндер и несколько минут свайпала влево, просто чтобы посмотреть на человеческие лица.

Ксения, 25 студентка 589 Instagram Photos <<

Полина, 18 <<

Александра, 18 Хорошка 12 Instagram Photos <<

Я понимала, что вряд ли смогу таким образом убить четыре часа. Можно было взяться за домашние задания, но за последний год я уже совсем забыла, как это делается. В телефоне у меня была скачана книга «Письма до полуночи», которую я так и не смогла ни разу прочитать до конца. Я не смогла дочитать до конца даже первый рассказ – на меня сразу накатывала невыносимая тоска, которая медленно перерастала в стыд. Я все еще не могла вспомнить ничего о том, как папа читал мне перед сном. Иногда я начинала злиться на маму – ведь она могла бы не говорить мне об этом, и я бы жила в счастливом незнании, – но каждый раз я понимала, что, во-первых, мама хотела как лучше, а во-вторых, то, что я чего-то не помню и не могу это оценить, не значит, что этого не помнит мама. Наверняка ей было очень важно, что папа застал меня уже умной, уже достаточно взрослой, чтобы мне можно было читать вслух.

Раздумывая об этом, я поняла, что хочу поговорить с мамой. Я не собиралась ей пока ничего рассказывать (потому что сначала нужно было решить, что я собираюсь предпринять сама), но даже просто ее голос мог меня поддержать.

Телефон показывал две палочки, и я понадеялась, что мне не придется, пугая официанток, выходить на улицу, чтобы позвонить маме. Прямо передо мной вдруг возникла Шляпница с большим стаканом в руке. Она поставила его в центре стола и выжидающе на меня посмотрела.

– Можно мне еще пять минут? – попросила я.

Шляпница вздохнула и ушла.

Я быстро просмотрела меню и в конце концов решила попытать счастья. Когда официантка вернулась (ровно через пять минут, судя по моему телефону), я мило улыбнулась и попросила:

– Можно бургер и «Кровавую Мэри»?

Официантка оценивающе на меня посмотрела и, видимо, что-то разглядела под моей косметикой. Вместо противного «Паспорт?» она сказала:

– Конечно, – и удалилась.

День начал налаживаться. Я так и не покурила и вот теперь доказала свою взрослость тем, что разжалобила официантку на коктейль. Понимая, что просто успешно маскирую собственное расстройство при помощи мелких побед, я потянулась к школьному рюкзаку, который в первый момент бросила на полу.

Когда официантка принесла мне тарелку с бургером и красный бокал, я уже довольно глубоко погрузилась в чтение «Преступления и наказания», которое на самом деле полагалось прочитать еще месяц назад.

Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения. Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей.

Прочитала я и поняла, что Достоевского придется отложить на будущее. Сейчас я была не в состоянии это воспринимать. На время еды я открыла в телефоне Ютуб и включила подборку смешных роликов с покинувшего наш бренный мир вайна. Пять-шесть секунд – это идеальный отрезок времени для того, чтобы задуматься о только что увиденном.

Закончив с бургером, я взяла бокал с «Кровавой Мэри» и медленно, с удовольствием потянула через трубочку красную жижу. Вскоре коктейль кончился, и я не решилась заказать еще один, опасаясь, что официантка может переменить свое приятное обхождение. Я и так собиралась пробыть в кафе до восьми тридцати, а это означало, что ей придется терпеть меня еще несколько часов.

Я надела наушники и, включив плей-лист Земфиры, открыла в телефоне «Письма до полуночи». Нужно было отвлечься от жизни.

Я слушаю Земфиру, когда нужно отключить мозг, а все остальные методы уже исчерпаны. Это связано с тем, что ее творчество занимает в моей жизни странное место. Когда я была маленькая, мама часто ставила в машине кассету «Прости меня, моя любовь», и я засыпала под «Хочешь» и «Сигареты». С тех пор эти песни всегда навевают на меня не особенно приятную дремоту, которая, тем не менее, отлично расслабляет внимание и облегчает мое сознание. Это отличные песни – поэтому в те мгновения, когда я как бы выныриваю из медитации и слышу слова, мне не хочется вырвать наушники из ушей и выбросить их к чертовой матери. Земфира – это очень хорошая спутница жизни: с ней всегда есть чем себя занять.

Я читала очень быстро, надеясь таким образом создать еще один слой защиты от размышлений. Шляпница пару раз подходила к моему столику, но в конце концов, видимо, решила меня не беспокоить, и последние два часа своего добровольного изгнания я провела глубоко в книге.

После того как девочка Сара узнала, что дом, в котором прошло ее детство, сгорел, она решила научиться писать письма. Мама прочитала Саре стихотворение, в котором рассказывалось о том, как написать хорошее письмо. Каждый день перед сном Сара стала писать себе письма на утро, чтобы никогда ничего не забывать и всегда знать перед сном, что случится завтра. Ей казалось, что случиться может только то, что написано на бумаге.

Я читала эту довольно странную и очень детскую книгу и чувствовала, что в голове медленно, но верно пробуждаются воспоминания. Они были совсем отрывочными, и вряд ли я смогла бы к ним прикоснуться, если бы не чувствовала, что схожу с ума. В моем нынешнем состоянии я не сомневалась в собственных чувствах. Я не думала о своих воспоминаниях как о подделках, основанных на фотографиях и маминых рассказах, просто потому, что у меня не хватало на это ума. Все, что я вспоминала, сразу становилось явью.

Вот папа склоняется над моей кроватью и целует меня в лоб. Это был вечер, когда он пришел домой обритый наголо, и мы долго смеялись, наблюдая за тем, как смешно падал солнечный зайчик ему на затылок. Я помнила только картинки – бесчувственные, немые, пахнущие только серостью прошлого.

«Таника», – зазвучало в голове странное слово. Кажется, так меня называл папа. Я вспомнила, что собиралась позвонить маме, но совершенно о ней забыла. Теперь мне было о чем ее спросить.

– Алло? – Мама подняла трубку после первого гудка, слышно ее было не очень хорошо, но терпимо.

– Привет, мама, – сказала я.

– Все в порядке, Таня? – спросила мама.

– Да, – сказала я. – Прости, я в подвале, поэтому может быть плохо слышно.

– В каком подвале? – спросила мама.

– Тут кафе в подвале, – сказала я. – У меня к тебе есть вопрос.

– Что такое? – спросила мама. – Что случилось?

– Мне кажется или папа в детстве называл меня «Таника»? – спросила я.

Мама чуть помолчала.

– Правда, – сказала она наконец. – Когда ты родилась, ему хотелось, чтобы тебя назвали Вероникой, но в конце концов мы назвали тебя Таней, в честь моей мамы. Он иногда называл тебя Таникой – просто склеивал два имени. А почему ты вдруг спрашиваешь?

– Ты никогда меня так не называла, – сказала я.

– Нет, – сказала мама, – потому что это было его специальное имя.

– Почему ты мне об этом не рассказывала? – спросила я.

– Наверное, – мама еще помолчала, – потому, что боялась, что ты этого не помнишь и будешь расстраиваться.

– Я помню, – сказала я. – Я только что вспомнила.

– Я очень рада, – сказала мама. – Я тебе этого не показывала, но на той фотографии у нас на полке, на которой я держу тебя на руках, сзади написано: «Елена, Кирилл и Таника, 2002». Я об этом совсем забыла.

– Точно! – сказала я, вспомнив, что давно хотела спросить про фотографии. – Можно еще один вопрос?

– Давай, – сказала мама.

– У вас в походном альбоме есть много фотографий с каким-то парнем, таким бородатым, – сказала я. – Кто это? Я никогда его не видела.

– Знаешь, Таня, – сказала мама, – когда-нибудь я тебе про это расскажу, но не сейчас.

– Хорошо, – сказала я. – Прости.

Что-то в мамином голосе заставило меня проглотить дальнейшие расспросы.

– Я очень рада, что ты вспомнила про «Танику», – сказала мама. – Это так странно и неожиданно.

– Да уж, – сказала я. – Мне, наверное, пора.

– Давай, – сказала мама, – увидимся вечером.

Распрощавшись с мамой, я поняла, что больше не смогу читать. Голова уже начала гудеть от количества новой информации (хотя, возможно, это было всего лишь последствие коктейля). Телефон показывал без двадцати девять. Я махнула официантке и, когда она подошла, попросила счет.

На улице стемнело, и я обнаружила, что почти ничего не чувствую. Казалось, что я, вместе с Москвой, потеряла все краски. Осталась только бетонная пустота, которую не хотелось заполнять даже сигаретным дымом. Я прошла вверх по переулку до Мясницкой, повернула влево, чтобы вернуться к Политехническому музею.

Постояла на перекрестке, побродила туда-сюда по тротуару. Вокруг сновали люди, шумели машины, а я просто пыталась что-нибудь ощутить, но от меня будто осталось лишь тело. Я не ощущала себя гоблином, потому что ощущать было некому. Мне казалось, что по улице медленно перекатывается бессмысленное нагромождение костей и кожи.

– Таня? – позвал кто-то из сумерек.

Я поняла, что спустилась по Лубянскому проезду к выходу из Китай-города.

– Привет, – сказала я, пытаясь разглядеть приближающегося ко мне человека.

– Привет, – сказала Маруся. – Спасибо, что согласилась встретиться.

– Ничего, – сказала я. – О чем ты хотела поговорить?

– Ты хочешь прямо здесь? – спросила Маруся.

Она оделась очень красиво – в узкие темные джинсы и полупрозрачную блузку, надетую поверх черного спортивного лифчика. Картинку довершала фиолетовая толстовка на молнии, которую Маруся не только расстегнула, но и чуть спустила в плечах, чтобы обнажить ключицы и грудь.

– Давай пройдемся, – сказала я, хотя мне было плевать: мы могли бы прямо там раздеться и броситься друг на друга – я бы даже не сопротивлялась.

Мы пошли в сторону от метро и после нескольких поворотов оказались посередине широкой лестницы, которая, кажется, служила каскадом скамеек для отдыхающих. Всю дорогу Маруся молчала, задумчиво качая головой.

Мы поднялись на самый верх лестницы и сели в углу, скрытые от улицы углом нависающей над лестницей детской площадки. Я никогда раньше не замечала этого места и удивилась необычной для Москвы архитектуре. Оттуда, где мы сидели, не было видно никакой природы, кроме неба, – нас окружал бетон, металлические ограды и деревянные балки.

– Я очень хотела с тобой поговорить, – сказала Маруся, – но сначала я хотела бы еще раз извиниться.

– Проехали, – сказала я.

– Нет, – сказала Маруся, – не проехали. Ты очень много для меня сделала, и я не хочу, чтобы ты думала, что я этого не ценю. Вот только что я хотела тебя поцеловать и подумала, что это было бы довольно круто, такой спонтанный поцелуй, но потом решила, что это будет нечестно и неправильно.

– Молодец, – сказала я, – сначала нужно спросить согласия.

– Я знаю, – сказала Маруся, – что ты сейчас встречаешься с Аной.

– Откуда? – спросила я.

Даже это откровение не вызвало у меня ни тени эмоций. Я просто перегорела.

– Я пару раз видела вас вместе после уроков, – сказала Маруся. – Но я никому не говорила!

– Верю, – сказала я.

– Спасибо, – сказала Маруся. Она свесила голову и молчала.

– Знаешь, я бросила курить, – сказала она вдруг.

– Почему? – спросила я – это казалось естественным продолжением беседы.

– Потому что мама ругалась. И потому, что надоело, – сказала Маруся.

– Молодец, – сказала я.

В другой раз я бы подумала, что это очень странно – сидеть рядом с такой девушкой, как Маруся (а она выше меня почти на две головы), и слушать жалобы на маму. Может, если бы мне было не плевать, я бы положила ей руку на плечо.

– Я очень хочу тебя обнять, – сказала Маруся.

– Обнимай, – сказала я и почти сразу почувствовала Марусино дыхание рядом со своим ухом.

Кажется, что-то происходило с моим телом – чуть поменялись ощущения воздуха. Наверное, Маруся меня обняла.

– Спасибо тебе, Таня, – сказала Маруся.

И тут я почувствовала шевеление в душе. Я что-то почувствовала. Я удивилась тому, что она не замечает, насколько мне плохо. Одного этого движения было достаточно, чтобы заново запустить механизмы в моей голове. Мне необходимо было встряхнуться.

– Ударь меня по щеке, – сказала я Марусе.

– Что? – спросила Маруся.

– Поцелуй меня, – сказала я.

Она недоверчиво затрясла головой и попыталась заглянуть мне в лицо. Я положила руку ей на затылок и потянулась к ее губам. Мне просто хотелось, чтобы что-нибудь произошло. Мне хотелось ее укусить и почувствовать кровь на губах, мне хотелось ее ударить, закричать, броситься бегом по улице. Я понимала, что сейчас нарушу все стандарты согласия, и, тем не менее, тянула Марусю к себе. Она не сопротивлялась, но в глазах у нее застыл испуг. Я хотела почувствовать отвращение и ненависть к себе, хотела дрожать и биться о землю головой, хотела плакать. И в этот момент в кармане завибрировал телефон.

Мне очень редко звонят, поэтому я сразу взяла трубку:

– Алло?

Анин голос задрожал в телефоне:

– Таня, я в кафе «Стулья», пожалуйста, мне очень плохо…

Мне показалась, что я чего-то не расслышала, – такой ужас звучал в этих словах.

– Что ты сказала? – спросила я. – Я на Китай-городе.

– Кафе, антикафе «Стулья», – сказала Ана чуть громче. – С Лизой, в туалете, на полу.

Я чуть не выронила телефон. Я очень много думала о себе и совершенно забыла, что кто-то еще может пострадать от того, что я не решилась пока никому рассказать о своих выводах.

– Ана, – спросила я, – ты что-то пила?

– Абсент, – сказала Ана, – совсем чуть-чуть.

Ее гласные неприятно тянулись, а я думала лишь о том, что после вписки у Миры я загуглила коктейль «Смерть после полудня». Четыре порции шампанского, одна порция абсента – эту убойную смесь придумал Эрнест Хемингуэй.

– Я сейчас приеду, – сказала я, – никуда не уходи.

Ана что-то проговорила, но я не смогла расслышать ее слов.

– Что случилось? – спросила Маруся.

– Мне надо бежать, – сказала я, вставая. – Прости, пожалуйста, что только что тронула тебя без разрешения. Я была не в себе.

– Что случилось? – повторила Маруся.

– Прости, – сказала я, – мы еще обязательно встретимся, но не сейчас.

Я оставила ее там, на лестнице, и побежала в сторону метро, на ходу вбивая в гугл-карты: «Кафе „Стулья“». Я пронеслась по эскалатору, вскочила в поезд, молясь, чтобы он оказался правильным. Телефон медленно подгружал карту. Я не знала, нужно ли заказать такси или лучше сразу вызвать скорую помощь. Не знала, что нужно делать при отравлении снотворным.

Наконец поезд выплюнул меня на платформу, и я быстрее прежнего рванулась к выходу. На улице пришлось затормозить, чтобы свериться с картой. Оказалось, что «Стулья» находились всего в пяти минутах от метро. Я перебежала улицу на красный свет, слыша, как в спину гудят машины, и бросилась к зданию, в котором должно было находиться кафе. Никакой вывески там не было.

Вдруг я заметила подворотню, в которой моргнула светом дверь. В полумраке все казалось странным и загадочным. Я увидела пару, сидящую на земле у самой двери. Один из контуров курил, другой откинулся назад, словно повешенный. Дверь снова качнулась, и я узнала в «повешенном» Ану.

– Ана? – позвала я.

Человек, сидевший рядом с Аной, вскочил, и я увидела длинные волосы и озлобленные глаза.

– Что происходит? Ты?! – Я не сразу узнала Лизу и даже зажмурилась, чтобы убедиться, что она мне не мерещится.

Лиза попыталась меня оттолкнуть и чуть согнулась, подставляя мне лицо. Не нужно было этого делать. Я со всей силы ударила ее кулаком в глаз. Лиза упала на спину и даже не попыталась подняться.

– Ты что?! – закричала она на меня, ползя к Ане.

Наверное, в темноте ей просто было трудно понять, где выход из подворотни.

– Уйди, сволочь! – крикнула я, отталкивая Лизу и хватая Ану за плечо. – Не подходи к нам.

Лиза встала, отряхнулась и, бросив на меня испепеляющий взгляд, бросилась вон из подворотни. Я увидела, что к тротуару подъехала машина, видимо, это было такси, которого ждали Ана с Лизой. Хлопнула дверца, моргнули желтые огни.

Ана висела на мне беспомощным грузом, и мне пришлось почти сразу опустить ее обратно на землю. В дверном проеме возник какой-то увалень.

– Воды принесите, пожалуйста, – попросила я. – Человеку плохо.

– Так? – увалень моргнул и скрылся внутри кафе.

Я осторожно распрямила Аню, нащупала пульс за ухом. Вроде был. Вот только как понять, какой у человека должен быть пульс? Я похлопала ее по щеке и попросила:

– А ну просыпайся, Ана, пожалуйста, пожалуйста, Ана.

В двери снова появился официант. Он протянул мне потрепанную бутылку из-под минеральной воды. Я осторожно приоткрыла Анин рот и попыталась ее напоить.

– Пей, пожалуйста, – услышала я собственный голос.

– Таня, – прошептала Ана.

– Я. Все будет хорошо, – сказала я, прижимая ее к себе. – Пей, пожалуйста.

Ана, кажется, пыталась сдвинуться с места, но тело ее не слушалось. Я открыла в телефоне приложение Яндекс-такси и быстро набрала собственный адрес. К ней домой ее сейчас лучше было не везти.

Увалень из «Стульев» помог мне погрузить Ану в такси. Перед расставанием он протянул мне мобильный телефон:

– Вот, на полу в туалете лежал, подруги твоей.

Ехать в такси с Аной было приятно (потому что она была совсем рядом), но очень страшно. Она дышала неровно и что-то бормотала во сне. Я осмотрела ее телефон на предмет царапин, а потом отправила ее маме эсэмэску о том, что Ана сегодня переночует у меня.

За окном проносилась Москва. Очередной перекресток моргнул красным, и вдруг Ана дернулась:

– Где мы?

– Едем ко мне, – сказала я. – Я с твоего телефона написала твоей маме, что ты у меня переночуешь. Тебе лучше ей сейчас не показываться.

– А твоя? – спросила Ана.

– Все будет хорошо, – сказала я, – моя мама поймет.

Я уже мысленно все объяснила маме. Оставалось только написать ей, чтобы она встретила нас у подъезда.

– Что случилось? – спросила Ана.

– Не знаю, – сказала я. – Не знаю, что случилось.

Сейчас был плохой момент для того, чтобы обсуждать произошедшее. Я поднесла к Аниному лицу бутылку с водой, надеясь, что она еще выпьет. Мне почему-то казалось, что жажда – это признак здоровья.

– Я хочу спать, – Ана толкнула меня, и я еле удержала бутылку в руке.

Ане на лицо брызнула вода, но она, кажется, уже снова провалилась в сон.

– Спи, нам ехать еще минут двадцать, – сказала я скорее самой себе. Мне было просто необходимо оказаться дома, где я могла бы чувствовать себя в безопасности.

Я подлая и глупая. Если бы я позвонила Ане, как только догадалась о том, что произошло между Алисой и Лизой, то ничего бы не случилось. Но я эгоистка, я не подумала, что Лизе и Георгию Александровичу может прийти в голову воспользоваться Аной. Я вообще не думала про настоящее, а только переживала о том, что уже произошло.

Я откинулась на сиденье и беззвучно заплакала, потому что знала, что этот стыд уже никогда не пройдет. И я никогда его не забуду.