Вторник, 19 сентября – четверг, 10 мая

Слава богу, с Марусей у меня ничего не случилось, хотя наши губы и оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, когда она захотела вдуть дым от своей сигареты мне в рот. Уже через пять минут после начала нашего «свидания» я поняла, что совершенно ее не хочу – в любом смысле. Даже стало стыдно перед Аной, что я как-то в глубине души сравнивала ее с этой малышкой. Все-таки Ана невероятно умная, даже если часто не обращает внимание на других.

Я вернулась домой, приняла душ и решила, что больше не буду заигрывать с Марусей. После того как я поняла, что смогу бросить курить, это решение показалось мне совсем простым.

Тем не менее уже на следующий день я написала Марусе: «Как ты?»

Я не могла понять, почему у меня не получалось ее забросить. Наверное, моя самооценка требовала постоянной поддержки.

«Хорошо, лежу в ванне, а ты?» – ответила Маруся. Не дожидаясь моего ответа, она прислала мне фотографию собственных коленей, выступающих из пены. Это вызвало у меня такой сильный приступ отвращения к себе, что я решила, что готова попробовать серьезные отношения с Аной – хотя бы для того, чтобы больше не использовать Марусино тело ради собственного удовлетворения. Для этого нужно было перейти последний рубеж – поцеловать Ану. Потому что, пока этого не произошло, мы оставались просто подругами, даже если и очень близкими.

Если бы она была парнем,

то нас бы уже считали парой,

но с девушками все сложнее.

К сложностям мне не привыкать, и в школу во вторник я пошла в боевом настроении. Сегодня должно было решиться мое будущее.

Хотя мне и казалось, что я совершенно спокойна, но в школу я пришла за сорок минут до начала первого урока – пришлось прогуляться по дворам. Я думала об Ане и Алисе. Что-то происходило между ними, и я никак не могла понять, что именно. С одной стороны, хотелось спросить об этом Ану, с другой стороны – я представляла себе, как она могла бы спросить про Марусю, и на душе делалось нехорошо. Хотя между мной и Марусей так ничего и не случилось, все же если бы Ана решила считать началом наших отношений прошлый четверг, то получалось, что наши отношения с самого начала не были эксклюзивными. Есть ли в этом какая-то ложь?

Я дошла до входа в метро и повернула к школе.

Между мрачных стен промелькнула зелень Афанасьевского переулка. Я написала Ане: «Ана?»

Она сразу же ответила: «Я у школы».

«И я», – написала я, обходя стороной престарелого дворника, который равнодушно махнул в мою сторону метлой.

Возле светофора стояла Ана, мотала головой, рассматривала что-то в глубине деревьев. Будто почувствовав мое присутствие, она обернулась и позвала:

– Таня!

Ее слегка качало из стороны в сторону.

– Ана? – Я пошла быстрее.

Мы оказались совсем близко. Не совсем близко.

– Что случилось? – спросила я.

– Я ударилась, – сказала Ана и рассмеялась.

Она была похожа на контуженого солдата из фильма про Первую мировую войну – такая же безумная пустота в глазах.

– Чем? – спросила я, хотя это было ясно и так – головой.

– Головой.

– Ты хочешь в школу или… – спросила я, зная, что Ана не любит прогуливать, и одновременно понимая, что лучшего шанса, чем этот, у нас не будет.

– Пошли на скамейку, – сказала Ана.

– Пошли, – сказала я.

Я протянула руку, чтобы ее поддержать, но в последний момент ее отдернула. Ана могла и огрызнуться, в этом-то состоянии.

Мы так и шли молча, с моей рукой, парящей в нескольких сантиметрах от Аниного локтя. Только когда мы оказались перед скамейкой, я позволила себе взять ее за плечи и осторожно усадить.

– Держись, – сказала я.

– Спасибо, – сказала Ана.

Она закрыла глаза и уронила голову мне на плечо. Мое сознание несколько раз провернулось, как шестеренка слетевшей велосипедной цепи. Все замерло.

Уличная пыль

застыла

в солнечных лучах.

Я подумала о том, как Афанасьевский переулок огибает нашу школу и втекает в улицу Пречистенку. В месте их пересечения, на самом краю площади Пречистенские Ворота, стоял уродливый памятник Фридриху Энгельсу, похожий на черную зажигалку крикет с оплавленным верхом.

Первая полноценная мысль дня:

Зачем ставить памятники тем,

чей вклад в мировую историю

не поддается независимой оценке?

Вторая полноценная мысль дня:

Я не хочу при жизни

памятника. Ни для себя,

ни для других, потому

что все слишком

страшно и плохо,

чтобы ставить памятники.

Мы еще не заслужили. Я еще не заслужила.

Еще оборот:

Ана так нежно дышит

около моей ключицы,

что мне кажется, будто

у меня в груди чего-то

не хватает, и воздух

выходит из легких

прямо сквозь кожу.

Сначала мысли падают, как кирпичики. Разбиваются о землю:

В детстве папа читал мне вслух книжку,

которая рассказывала о маленькой девочке,

которую мама научила писать письма самой себе,

и каждый день девочка начинала с того,

что читала собственное письмо,

написанное предыдущим вечером.

Наверное, мне очень нравилось, когда папа читал мне на ночь. Я этого не помню. Может быть, я прибегала в его комнату в пижаме, осторожно забиралась на высокую кровать и ложилась рядом, поверх белых простыней. Я помню эти простыни, потому что они оставались с нами до самого конца. Даже когда папа уже переехал в больницу, в его комнате на краю пустой кровати лежала стопка простыней, потому что он ведь не просто так переехал в больницу.

Он мог бы поправиться,

потому что в больницу

люди ездят лечиться.

В первой главе «Писем до полуночи» девочка Сара узнает, что домик, в котором она жила, когда была совсем-совсем маленькая, сгорел. Родители прочитали об этом в письме от ее бабушки. Сара решает научиться писать письма, раз они могут так сильно влиять на ее жизнь.

Когда мне было семь лет, мама подарила мне переводную книжку для детей под названием: «Я и мое тело»,

в которой ни разу

не упоминалось

слово «оргазм».

Дальше пришлось разбираться уже самой. До того как мне исполнилось тринадцать лет, мама совсем не касалась моего воспитания.

Конечно, она старалась

чтобы я была

хорошим человеком.

Именно поэтому

она никогда не говорила мне

«Ты же девочка».

Мама говорила мне:

«Ты же лучше их» и

«Папа бы гордился тобой»

А если я делала что-то не так:

«Давай в следующий раз —

ты будешь стараться больше,

а я тебе помогу».

Я старалась. Я стараюсь. Я запуталась.

Я познакомилась со своими будущими подругами в первом классе.

Лиза – с косичками,

такая смешная,

самая взрослая.

Она постоянно грызла ручки, а когда оглядывалась на меня (мы сидели на одном ряду), то всегда ухмылялась, как ненормальная.

Аня – Нюта,

очень серьезная,

качающая ногой в белой туфле.

Я хотела дружить с ней с самого первого дня школы, потому что она всегда выглядела так, как будто мир вокруг нее разрывается фейерверками, а не программой один-три. Она могла смотреть на стену, как на телевизионный экран.

В детстве у меня

не было телевизора,

потому что мама и папа

любили читать

и боялись, что меня не будут интересовать книги.

Как меня могло не заинтересовать то, что нравилось моим родителям?

Алиса – всегда одетая так,

будто ее собирал дед-коммунист

на второй год ленинградской блокады.

Так сказала Лизина мама, Нина Владимировна.

Вот, я вспомнила ее. Нина Владимировна была старше моей мамы на целых двадцать три года. В последний раз я видела ее в школе во втором или третьем классе – потом Лиза стала добираться туда сама.

Я помню, как учила Лизу целоваться и как она заплакала, потому что знала: мама никогда не отпустит ее гулять с каким-нибудь мальчиком. Я не стала ей объяснять то, что мне объясняла моя собственная мама: что для того, чтобы целоваться, нужен не мальчик, а просто хороший человек.

Сколько же нам было лет? Наверное, двенадцать-тринадцать.

Я отчетливо вспомнила, что именно Лиза тогда сказала.

«Если мне кто-то и понравится, он обязательно не понравится маме. Она скажет, что у нас слишком большая разница». Я решила, что она имеет в виду деньги. Семья у Лизы была довольно обеспеченная. В той поездке

я вспомнила,

это было в поездке в Суздаль.

В шестом классе.

В той поездки у Лизы был с собой самый новый айфон. Ведь это именно то, что купит человеку нелюбящая мать.

Лизина мама вспомнилась мне милой и смешной старушкой (хотя ей было не больше пятидесяти, когда мы виделись в школе). Наверное, именно поэтому я с такой легкостью принимала на веру Лизины рассказы – в голове просто не укладывалось, что ее мама может выглядеть таким образом.

Я не знала о Лизиной домашней жизни ничего. Не знала о том, правда ли что ей запрещают ходить на свидания и приводить домой мальчиков. Наверное, если ты настолько старше собственной дочери, не так просто рассказать ей о сексе.

Моя мама всегда была со мной откровенна. Иногда до такой степени, что если бы я вздумала проболтаться об этом в школе, то меня бы обязательно отвели к психологу. К счастью, я с раннего детства знала, что то, что мы обсуждаем с мамой, должно оставаться только между нами.

Однажды мама достала старый альбом, в котором было много их с папой фотографий из похода по Хибинам. Маме было шестнадцать лет, а папе семнадцать – они очень много улыбались и целовались. Было странно видеть папу стоящим на каменном скате, стоящим на берегу горной речки, стоящим на берегу карьера, возле огромной машины для сбора руды.

Потом, когда мне было четырнадцать лет, я обнаружила, что в некоторых кармашках альбома были еще фотографии, те, которые моя мама не решилась выставлять на всеобщее обозрение (бабушка всегда просила посмотреть альбомы, когда приходила к нам в гости. Из-за каких-то примет она не хранила дома папины фотографии). На одной из вложенных фотографий мама и папа стояли в обнимку с парнем, который фигурировал и на многих других снимках. Возможно, эти фотографии были засунуты вторым рядом просто потому, что в альбоме не хватило места, но я подозревала, что этот человек играл в жизни моих родителей какую-то особенную роль. Самым странным было то, что я никогда не слышала о нем никаких рассказов и никогда не видела его у нас в гостях…

– Таня? Аня? – услышала я.

Прямо перед нами стоял Георгий Александрович, и по его взгляду,

насмешливо

скривленным губам

я поняла, что он хочет

воспользоваться ситуацией.

– Отдыхаете? – спросил Георгий Александрович, и тут я вспомнила Марусин рассказ о его разговоре с Лизой.

Этому придурку повезло, что вчера у нас не было математики, потому что тогда я бы точно разбила ему лицо. За двадцать четыре часа я успела немного остыть, но теперь ненависть вернулась с новой силой.

– Ана себя плохо почувствовала, – сказала я, надеясь, что по моему голосу он поймет, что сейчас со мной лучше не связываться.

– И часто так? Может быть, сходить к врачу? – Он изобразил, будто натягивает себе на руку резиновую перчатку.

Я даже успела приготовиться к тому, что эта пантомима станет еще более откровенной, но Георгий Александрович подумал о чем-то, скривился и опустил руки.

– Мы сейчас пойдем, – сказала я, чуть толкая Ану, которая, кажется, все еще спала.

– Да что вы,

так мило

сидите.

Оставайтесь.

Я подумала, что сейчас плюну ему в лицо, причем плюну кровью, потому что сначала прокушу себе язык. Георгий Александрович договорил:

– На мою математику

можете не приходить.

И, не останавливаясь, будто сломанная пластинка, которой нужно запихать в горло патефонную иглу:

– Вы так мило смотритесь вместе…

– Мы

сейчас

пойдем,—

сказала я, толкая Ану.

– Да, мне уже лучше, – сказала она.

Георгий Александрович чуть наклонил голову, посмотрел на Ану и сказал:

– У тебя хорошая подруга.

– Мы

сейчас

пойдем,—

процедила я. У этого ублюдка оставался один шанс не отказаться от своих зубов. Георгий Александрович кивнул и направился к школе. Сволочь.

Кажется, я сказала это вслух и, чтобы Ана, которая что-то ответила совсем тихо, не думала, что это случайно, сказала еще раз:

– Сволочь.

– Пойдем,—

Ана потянула

меня за рукав.

– В школу? – спросила я, хотя хотела сказать – «не в школу». Без вопросительного знака. Вот как на меня влияет Ана.

– Нет, – сказала Ана решительно. Слава богу.

– Хорошо, – сказала я,

уже чувствуя себя лучше.

Все шло по плану.

– Гулять?

– Гулять.

Мы прошли до угла, повернули к Афанасьевскому. Тишина.

Я протянула Ане наушник:

– Хочешь послушать?

Она кивнула. Pink Floyd – «Hey You».

Тум-тутум-тум-тутум.

Тум-тутум-тум-тутум.

Тум-тутум-тум-тутум.

– Pink Floyd, – сказала я,

чтобы что-то сказать.

– Я узнала! – сказала

Ана. Вспомнила,

наверное, как мы слушали

эту песню в автобусе,

который вез нас на

биостанцию.

Я увидела эту поездку:

косой снег за окном,

прерывавшийся только на ночь,

и плохо сбитые, подгнивающие домики.

– Грустно, – сказала я.

– Почему? – спросила Ана, касаясь плечом моего плеча, – она будто подталкивала меня к каким-то воспоминаниям.

– Не знаю,

помнишь

биостанцию?

– спросила я.

– Помню, – сказала Ана.

А я почти нет. Я помню

серию серых кадров или,

скорее, несколько картинок.

– Помнишь, как мы ночью в лес сбежали? – спросила я, хотя сама этого почти не помнила – просто знала, что это было, потому что видела, как сижу на кухне с чашкой чая и рассказываю об этом маме.

Что же у меня за память такая дурацкая, господи!

– Эта Аня – классная,—

сказала мама. «Знаю»,—

хотелось ответить мне.

– Ты упала в яму, – сказала Ана.

Наверное, это правда.

– Я упала в яму, – сказала я. Ана замерла. Видимо, она запомнила гораздо больше меня. Я смотрела на ее губы

зная, что совсем скоро

буду целовать и

кусать их.

Только нужно было сначала попросить разрешения.

– Ана? – спросила я.

Совсем рядом была Анина щека, и я испугалась, что сейчас она повернется ко мне, и тогда придется целовать ее прямо здесь, посередине улицы.

– Здесь люди,—

струсила я.

Взгляд влево,

вправо. У соседнего дома – углубления под окнами первого этажа, в которых мы легко могли бы ощущать себя в безопасности (иллюзорной, конечно).

– Пойдем,—

позвала я и

потянула Ану

за рукав.

Стена, стена.

– Ана? – Я

позвала ее

очень тихо.

– Ана, – я

позвала ее

в мыслях,

беззвучно.

Ее губы коснулись моих, и я зажмурилась, пытаясь понять, хочется ли мне этого. Уже столько пройдено, уже столько сделано, а я не знаю, чего я хочу. Ана не разжимала губ, не двигалась, стояла застывшая, словно статуя. Мы обе будто никогда раньше не целовались.

Я не открыла глаз, даже когда Ана отступила.

Я представляла, как она рассматривает меня,

словно картинку в рамке, прибитую к потертой

стене, возбужденную и напуганную. Ведь раньше

я целовалась только потому, что так делали другие,

а не потому, что мне хотелось этого самой.

Я знала, что нам нужно быть вместе, потому что после того, как кончился этот первый, такой дурацкий поцелуй, мне сразу же захотелось поцеловать Ану еще раз, и еще раз, и еще раз. Просто потому, что это было хорошо и приятно. Потому что даже это касание губ понравилось мне больше, чем любые фотографии Маруси или шутки Саши.

Я никогда раньше так не радовалась чужому прикосновению, даже когда меня обнимала мама.

Саша наверняка скажет:

«Ты молодец, и я очень рад,

что тебе удалось все то,

чего ты хотела».

А ведь я не знала, чего хотела. Совсем. Получается, что нет смысла думать заранее о том, что ты будешь делать, потому что ты никогда не можешь знать, что в итоге тебе понравится?

Мысль не новая – с нею же я использовала Тиндер. Сами фотографии не привлекали меня совершенно, но я же знала, что за каждой из них прячется человек, которого можно и нужно вскрыть,

растянуть на полосы,

размотать, как ленту,

кассетную нить или

газетную строчку.

«Ана – это хорошо», – подумала я. Ана,

Ан,

Ань,

Онь.

Я назвала ее так, потому что все время хотелось перебирать ее имя в голове, перекатывать от стены к стене, перемалывать букву за буквой. Пока Ана билась с «королевскими квадратами», я билась с нею – пыталась понять, почему хорошо с ней, почему интересно с ней, почему классно с ней.

Мы ходили гулять.

Мы ходили в бары.

Мы целовались или

просто держались за

руки. А я все не говорила ей о том, что случилось на Мириной тусовке. Я не могла – потому что это означало бы рассказать, что я, возможно, во всем виновата. Что я не позвала Ану, потому что думала, что она не умеет держать секреты. Потому что я была плохой подругой и просто дурой.

Вот только несколько вопросов оставались без ответа. На смену сентябрю пришел октябрь, потом ноябрь, а я все пыталась понять, почему Георгий Александрович ругался на Лизу.

Маруся писала каждый день,

и у меня все не хватало сил

ее послать, хотя я и наложила

запрет на фотографии и всякие

«Ты знаешь, чем я только что

занималась, Тань, ммммм?»

Сперва Маруся считала это частью игры, не понимая, что у меня могут быть собственные интересы, но потом стала брыкаться. Где-то в начале января я получила от нее длинное сообщение:

«Таня, я совсем не понимаю,

что происходит. Я хочу как

лучше, но не получается, чего

бы тебе от меня хотелось? Я

сделаю все что угодно. Таня,

пожалуйста, объясни, я же

правда тебя люблю и хочу с

тобой проводить время, но

ты все более отстраненная».

Я даже удивилась, что ее хватило на несколько месяцев. Видимо, девочка действительно испытывала что-то сложнее обычной приязни. И я постаралась быть с ней честной. Я написала, что у меня уже кто-то есть,

что я желаю Марусе всего самого лучшего

и надеюсь, что мы сможем остаться друзьями.

Я извинилась за то, что она неправильно поняла

меня и мои цели. Я хотела как лучше. Мне было

очень хорошо с ней.

Маруся не поняла, и несколько дней я прожила в аду, в который совсем не хотелось погружать Ану. Маруся писала мне постоянно, а я никак не могла собраться с силами и добавить ее в ЧС.

«Я думала, что ты другая».

«Я хотела, чтобы тебе было хорошо».

«Я тебе не верю. Тебе просто нравится меня мучить» – так она писала чаще всего. Она не могла и не хотела поверить в то, что в моей жизни есть кто-то еще. Я с ужасом понимала, что, если бы тогда в нише дома в Афанасьевском переулке Ана отказалась меня целовать, я вела бы себя точно так же. Моя ревность и мое собственничество не пробудились только потому, что я получила все, чего хотела.

Несколько раз я думала попросить Ану поговорить с ней – и каждый раз решала, что не хочу, чтобы Маруся стала бросаться и на нее тоже. Я думала прислать ей фотографию того, как мы целуемся или как Ана сжимает мою грудь. Я думала и корила себя за то, что водила эту бедную девочку за нос столько времени, подпитывала ее любопытство и ее чувства просто ради собственного удовлетворения.

Стыд сковывал, и я сразу начинала вспоминать всех тех, кто пострадал от моих глупостей. Алиса, которая так и не вернулась в школу, часто являлась мне во снах.

К этому моменту я испытывала к ней сложные чувства. Сама я совсем не общалась с Алисой, но почти каждый день Ана говорила, что утром они ходили гулять. Я не ревновала, я все же выше этого, но я не могла не думать о том, что у Алисы уже есть опыт подкатывания к кому-то за спиной у ее партнера.

Я не боялась того, что Ана от меня уйдет, – все-таки она взрослый человек и может решать за себя сама, – скорее, я пыталась понять, какую именно роль она сыграла в Алисиной попытке самоубийства. Ведь о чем-то они говорили тогда утром.

Я представила себе, как Алиса пишет Ане:

«Разве у вас все серьезно?»,

или «Я вас даже вместе не

видела никогда», или даже

«У вас не отношения, а

театр теней какой-то».

Ана отвечала бы ей – и отвечала зря, потому что поделать ничего с такими мыслями нельзя. И ведь она, наверное, могла и вправду переживать за свои отношения со мной. Все-таки это была ревность, и я, чтобы забыться, думала о Лизе и Георгии Александровиче. Несколько раз я и сама видела, как они разговаривают на перемене о чем-то своем. Что-то между ними происходило, что-то странное. Я начала представлять себе, что они вместе убили человека и теперь готовятся к расследованию и сговариваются о показаниях.

Вот. Убийство.

Или скорее не убийство, а…

Я понимала, что уже знаю, что случилось, особенно после того, как Георгий Александрович задал нам на уроке задачку, которую он придумал сам, – в ней нужно было вписывать цифры в квадрат десять на десять. Он сказал, что увидел что-то похожее в фильме «СТАККАТО». Когда он его посмотрел?

Я забывала об этих мыслях, засовывала их куда-то в глубь сознания, но в жизни оставались пробелы, а точнее, какая-то неровность, какая-то неприятная заноза, которую я все никак не могла нащупать. А события сентября

уже начали забываться.

Черт, черт, черт, черт.

Я писала стихи, целовалась с Аной и пыталась понять, почему Алисина попытка самоубийства не дает мне покоя. Квадрат, так затянувший Ану, казался мне просто прикольной штукой, которую Алиса придумала за те несколько минут, которые ей понадобились на то, чтобы принять окончательное решение и отправиться на поиски бритвы. Наверняка она взяла буквы и знаки из головы, наверняка.

К марту я уже больше думала о политике, чем об Алисе, потому что именно об этом писали все мои друзья ВКонтакте, а потом случился пожар в «Зимней вишне», и я совсем переключилась на настоящее. Алису я не видела уже несколько месяцев.

Ана же была всегда рядом, всегда со мной говорила, и от того, что я не высказывала ей своих подозрений, они начали казаться мне бессмысленными. Ведь я рассказывала ей все самое важное.

Наконец я заперла мысли про Лизу, Алису и Георгия Александровича на замок. Мне не хотелось больше переживать и мучиться. Мне просто хотелось быть счастливой.

И с Аной я была счастлива. С ней я не боялась гоблина в зеркале, потому что, когда она касалась меня, я знала, что это оттого, что она меня любит, оттого, что она хочет держать меня в руках, оттого, что ей нравится мое тело.

В темноте кинотеатра Анины пальцы скользили по резинке моих трусов, и я знала, что это настоящее, это хорошее. Когда мы целовались, я не думала ни о чем, кроме того, что, как только поцелуй закончится, я сразу захочу начать заново, чуть по-другому наклонить голову, иначе направить язык. С Аной мне не было скучно, даже когда мы совсем не разговаривали. Мне нравилось просто быть рядом с ней, просто чувствовать ее присутствие. Когда я лежала дома в кровати, мне было хорошо от одной мысли о том, что скоро мы снова встретимся, снова будем незаметно касаться друг друга, снова будем прятаться и раскрываться.

Я поняла, что любовь – это не чувство, не инструмент, не образ в голове, а состояние абсолютного спокойствия и уверенности. Это был праздник, который всегда со мной, – яркие краски, которые не мог смыть никакой дождь, фейерверк будущего, план и мечта. Я знала, что люблю Ану, потому что каждый день верила, что завтра мне будет так же хорошо, как и сегодня. Потому что каждый раз, когда мы оказывались вместе, я знала, что мы встретимся снова и снова, снова и снова.

– Ты знаешь,—

сказала Ана однажды,

– с тобой не хочется думать,

потому что не о чем. Я и так знаю,

что будет дальше.

Я промолчала, не зная, что ответить. Она была совершенно права.

– Мне кажется, – сказала Ана, – что, даже если это однажды кончится, я всегда буду помнить, как мне было хорошо.

– И я буду помнить, – сказала я, пытаясь не думать, что вышло как-то мрачно.

Нет, мы не собирались умирать, но жизнь – это очень сложная штука, и случиться может всякое. Однажды ты можешь проснуться и обнаружить, что мир перекошен на сторону, что все уже никогда не будет прежним и что те монстры, которых ты видела только во снах, существуют на самом деле.

Ана очень хорошо это понимала, несмотря на то что ее жизнь всегда была, в общем-то, счастливой. Каждый раз, когда мы оказывались вместе, я пыталась втянуть ее всю в себя, потому что боялась ее забыть. Мое несчастье – плохая память. Дурацкая память. Память, которая с такой легкостью вычеркнула из моей жизни столько прекрасных мгновений.

Перед сном я открывала «Письма до полуночи» и перечитывала стихотворение, которое когда-то читал мне папа. Вскоре я уже знала его наизусть и могла представлять, как будто его читает вслух кто-то другой, а я лежу под одеялом, свернувшись калачиком, и медленно погружаюсь в сон. Девочка Сара когда-то проводила каждый вечер рядом с моей кроватью, и в конце концов я снова стала ощущать ее присутствие – не знаю, такой ли она представлялась мне в детстве, но вряд ли мое воображение с тех пор сильно переменилось. Я засыпала, представляя себе тихий скрип паркета, – это папа вставал со стула и на цыпочках шел на кухню, чтобы выпить с мамой ночного чаю. Если мне удавалось услышать этот скрип, я засыпала совершенно счастливой.