За дверью нашего дома вермахт продолжал грабить, арестовывать, депортировать, убивать. Прежняя Ризиера, моловшая рис, осталась воспоминанием из других времен, когда городом правили Габсбурги, магазин отца процветал, а уличные часы показывали одинаковое время – потому что по субботам после школы он водил меня их проверять. Тогда я думал, что бора дует из распахнутого зева ведьмы: Телла обматывала мне ладони тряпьем, чтобы они не краснели, а на улице я крепко держал ее за руку, чтобы не потеряться в хаосе пристани. Больше ничто не было тем, чем было когда-то. Да и не могло быть. По утрам, едва открыв глаза, я снова видел, как немецкие солдаты вытряхивают в море мешки с пеплом – останками тех, кто еще вчера был женщиной или мужчиной, хотевшими жить и, наверное, приникавшими губами к железной двери камеры, чтобы напиться влаги.

Нанни выздоровел, хотя на его худых плечах осталась лежать неизлечимая усталость. В дни, когда мое состояние становилось для него невыносимым, он уговаривал пойти с ним в часовую мастерскую, как в детстве, когда я не хотел в школу. Говорил, что теперь она пустует, потому что время в Триесте остановилось и считать его больше не нужно. Те немногие часики, что приносили починить, он, как всегда, настраивал, объясняя свои действия вслух, или просто передавал мне:

– Давай, Маттиа, вперед.

Он садился на табурет, вытянув больную ногу в сторону, скрестив руки. Он знал лучше меня, что я уже слишком стар, чтобы начинать жизнь заново. Рано или поздно я унаследую его мастерскую и дом.

Иногда заходила пара друзей, и они принимались рассуждать о войне. Один из них приносил котелок с еще теплым суррогатом кофе, и они пили его молча, сожалея, что нет кусочка сахара. Гитлер уже был вне игры, Муссолини повесили в Милане, американцы освободили Италию – но не Триест. Здесь по-прежнему чувствовалось близкое дыхание немцев, нас зажимали в тисках ярость союзников с одной стороны и югославов – с другой. Все ускоренным маршем рвались первыми вторгнуться в город. В общем, тот запах мира, который по утрам чудился в воздухе, длился не дольше пары вдохов. Потом исчезал под гнетом военных грузовиков. Отец в отчаянии говорил:

– Может, теперь мы станем американцами или, того хуже, югославами!

И, растягивая слова, пытался имитировать их речь. Меня уже ничто не пугало. Его друзей я спрашивал только о Джильоле. Описывал ее, увязая в деталях, как в юности, когда рассказывал словенским крестьянкам о матери.

Лица немцев изменились. Некоторые казались довольными, думали, что для возвращения домой осталось только проиграть войну, а все остальное – к черту. «Я жив, и этого достаточно», – словно говорили они. Другие же стали злее, будто поражение, которое должно было вот-вот их настигнуть, вызвало последний всплеск жестокости – темную жажду утащить всех с собой в преисподнюю. Возможно, Курт Хуттер был среди них. Возможно, однажды я увидел бы его у своего порога, готового выстрелить мне в висок просто ради удовольствия убить в последний раз.

Однажды утром в городе раздался взрыв громче обычного. Я курил у окна, думая о том времени, когда отец и мать были влюблены. Ризиера-ди-Сан-Сабба взлетела на воздух. СС пытались стереть все следы. После них должна была остаться лишь выжженная земля. Они могли уничтожить порт и заводы, обрекая нас на еще больший голод, но итальянские партизаны помешали им, неустанно сражаясь у Сан-Джусто и возле Дворца правосудия, где засели нацисты.

Иногда я останавливался, чтобы посмотреть на них, партизан, – совсем юных, плохо вооруженных мальчишек, – и не мог понять, что двигало ими, почему они сделали этот выбор, вопреки всякой логике. Вопреки всякой выгоде.

Беглецы выпустили с мотобарж последние пулеметные очереди по площади Единства, безумные выстрелы с моря. Улицы заполнились пулями и трупами. Не успели их убрать, как словенская артиллерия, спустившись с Карста, начала проламывать мостовую. Их шаги звучали как обвал, не оставляющий шансов. Потом внезапно на город опустилась зловещая тишина. Хорваты, сербы и словенцы пришли первыми: красная звезда на груди.

Партизаны сложили оружие, когда город еще дрожал.