Самый долгий и жестокий период, который пережил Триест, я провел как крот. Голова во тьме. За несколько недель женщина, о которой я ничего не знал, довела меня до состояния худшего, чем на фронте. Улица перестала быть моим домом, я больше не преследовал мужчин и женщин, чтобы сдать их Курту Хуттеру. В ногах не чувствовалось прежней силы, езда на мотоцикле не прогоняла мысли. Я разобрал его и продал запчасти на металлолом. На эти деньги купил отцу литр вина. Мы экономили на всем и уже не помнили, когда последний раз пили.

Я стоял в очередях за ежедневным пайком. Приходил к шести утра и часто получал что-то лишь к вечеру. Кусок хлеба, четверть литра молока, две горсти бобов, если везло. Но каждый раз выдавали все меньше.

– Сначала солдатам! – бросали нам в лицо.

Некоторые узнавали меня и толкали друг друга локтями, стараясь держаться подальше. Я был насильником, убийцей. Но мне было все равно. Внутри я чувствовал себя хорошо. Смотрел по сторонам лишь затем, чтобы разглядеть Джильолу в толпе.

Возвращаясь домой, я заставал отца с клетчатым пледом на коленях: он читал газету или дремал в кресле. Отопление осталось в прошлом, а зима 44-го выдалась снежной. На подоконнике порой лежало с метр снега, и я, куря первую сигарету, погружал в него локти. Джильола и снег были чем-то похожи, не знаю почему.

Однажды утром отец разбудил меня до рассвета. Он был бледен, губы посерели.

– Тебе плохо?

– Надень пару свитеров, идем в лес за дровами. Больше нельзя терпеть.

Мы отправились к Фарнето, куда в детстве ходили с братом на пикник. Но на окраине города мы с отцом, пораженные, переглянулись: лес был разграблен. Среди мокрых листьев и снега торчали лишь пни. Голый свет, падавший на корни, заставлял щуриться.

– Они тоже мертвы, – сказал отец, указывая на исчезнувшие дубы.

К вечеру у него поднялась температура. Из-за этой лихорадки, от которой у него стучали зубы, я начал воровать. Сначала я раздобыл водонагреватель. Но его хватало лишь на то, чтобы подогреть тарелку супа, а отец с каждым днем слабел, лицо приобретало землистый оттенок. Тогда я стал игнорировать вой сирен, доносившийся из Опичины, – в Триесте мы такого раньше не слышали. Как только наступала ночь, я пробирался во дворы и жестяные сараи в поисках полена или мешочка угля.

Однажды меня поймал хозяин кабаре, куда ходили солдаты. Там всегда было тепло, чтобы танцовщицы не мерзли. Он напал сзади. Я боялся, что он вооружен. Была кромешная тьма, шел снег. Он протащил меня несколько метров между мусорными баками и уличным туалетом. В руке у него был кухонный нож, каким режут мясо.

– Ты хочешь убить меня из-за дров? – спросил я недоверчиво, стряхивая его с себя.

– Ты уже в пятый раз это делаешь.

– И ты хочешь убить меня из-за дров?

– Да, ты мне осточертел, – сказал он, делая шаг вперед.

Он не умел обращаться с ножом, это было видно по тому, как он его держал. У моих ног валялись пустые бутылки. Он нерешительно наступал по скользкому снегу, и внезапным рывком я его ударил. Одним стремительным ударом разбил ему бутылку о лицо. Нож выпал, я отшвырнул его ногой. Мог бы перерезать ему горло, но вид крови больше не возбуждал меня. Пока он лежал на земле, я обыскал его карманы и забрал выручку за вечер. Уходя, приказал не двигаться.

– Не вставай до утра. Пусть тебя занесет снегом. Если ослушаешься, вернусь и перережу глотку.