У ворот больницы Реми думал позвонить Дине Мехте, которая по-прежнему отвечала за мамины финансы, и сообщить о своем приезде в Бомбей, но сил хватило, лишь чтобы поймать такси и продиктовать водителю адрес квартиры.

Реми коротко улыбнулся, вспомнив, что после смерти отца именно мамина иррациональная враждебность к Дине ускорила его возвращение в Колумбус.

В последнюю неделю перед смертью папы они с матерью неустанно трудились бок о бок. Зная, что времени с любимым отцом осталось немного, Реми не спал последние трое суток его жизни и не подпускал к нему сиделку. Сам опустошал мочеприемник, а по утрам заботливо протирал Сируса губкой. Ширин сидела рядом и выходила из комнаты, лишь чтобы приготовить ужин. Только через несколько дней до Реми дошло, что она готовила все, что он больше всего любил. В день, когда он это понял, она принесла ему жареный рис с курицей — его любимое детское блюдо. Реми обнял ее и заплакал.

Он не плакал при матери с двенадцати лет. Тогда умерла их собака Печенька. Мать безутешно рыдала, но на следующий день накинулась на Реми по пустяковому поводу. Он растерялся. Скорбь по Печеньке все еще была сильна, и он вздрагивал от каждого жестокого слова, срывавшегося с губ Ширин. Однако через несколько секунд его сердце ожесточилось, и он словно обратился в дерево. С того самого дня все изменилось. Когда у Ширин начиналась очередная вспышка ярости, он замирал, вытянувшись по швам, и представлял, что ее слова — ветер, кружащийся над головой, а он — дерево, которое не сломается под порывами этого ветра, сколько бы тот ни раскачивал крону. Он больше не вздрагивал от ее слов, не плакал и не боялся.

Однако смерть отца стерла все обиды между матерью и сыном, будто очистив грифельную доску. Реми думал, что отца кремируют, но Ширин сказала, что Сирус хотел похороны по парсийскому обряду. Реми удивился: отец всегда гордился принадлежностью к зороастризму, но никогда не следовал ритуалам. Однако возражать он не стал. Похоронные церемонии длились четыре дня, и все это время Реми ни на шаг не отходил от матери. Они вместе приветствовали длинную процессию одетых в белое скорбящих; он держал Ширин за руку, когда похоронные служащие завернули тело отца в белую простыню и понесли его к Башне молчания[22]. По древней персидской традиции телами в Башне молчания кормились ручные грифы, но птицы давно погибли от отравления диклофенаком. Теперь тела «разлагали» другими способами, но Реми не позволял себе даже думать об этом.

Вернувшись домой в последний день похорон, Ширин, поджав губы, немедленно взялась за уборку в доме. Сдернула простыни с арендованной больничной койки. Реми инстинктивно догадался, что таким образом она пытается пережить горе и, если не будет себя занимать, оно неуправляемо выплеснется наружу. Он перестал ей мешать, хотя предпочел бы, чтобы отпечаток отцовской головы подольше остался на подушке, как и след его тела на матрасе.

Он прошелся по их просторной квартире, казавшейся теперь пустой и тихой. Его отец был человеком-фейерверком, его громогласное присутствие всегда ощущалось в доме. Реми поежился от внезапного холода, воцарившегося в этих стенах с его уходом. Теперь они с Ширин передвигались по дому, как две одинокие свечи: тонкие, дрожащие, с трудом пытающиеся отогнать подступающий мрак.

Он помог матери загрузить белье в стиральную машину и разогрел еду, присланную друзьями. Поразительно, но внешне он больше походил на мать, хотя всю жизнь был ближе с отцом: они с Ширин отличались худобой, высоким ростом, острыми чертами бледного лица, тонкими губами и светло-карими глазами. Добродушное широкое лицо отца было на три тона темнее, чем у них, а фигура — мускулистой и приземистой.

Они поужинали в гостиной. Реми потянулся за пультом от телевизора, чтобы нарушить тягостное молчание, но Ширин напомнила о парсийских ритуалах скорби — в первый месяц никакого телевизора, музыки и кино. Кроме того, в первый месяц, а то и дольше, ей полагалось носить белые вдовьи одежды. Реми открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Ему хотелось, чтобы Ширин подольше осталась кроткой, ведь именно такой он всегда мечтал видеть свою мать.

Прошло пять дней. Реми вернулся домой, взмокший от пота и раздраженный: он несколько часов спорил с банковским управляющим. Тот упрямо заявлял, что нынешняя подпись Реми не соответствует его старой, оставленной на их общем с Сирусом счете, который отец открыл для него несколько лет назад. В такие моменты Реми ненавидел Индию, ее дурацкие правила и запреты, неожиданные препятствия и патологическую неспособность чиновников прислушаться к здравому смыслу и рассудку. Он пошел на кухню налить себе холодной воды и присоединился к матери в гостиной.

— Как все прошло? — спросила она. — Застал мистера Басанта? Он тебе помог?

Реми покачал головой и презрительно скривился.

— От него никакой пользы. Совершенно никакой.

— Но он такой хороший человек.

Взбешенный Реми тут же зацепился за то, что мать встала на сторону треклятого управляющего, а не родного сына. «Впрочем, чего еще от нее ждать», — рассудил он.

— Он просто ни в зуб ногой, — ответил Реми. — Сказал, что моя подпись не совпадает с той, которую я поставил еще тысячу лет назад. — Он так рассердился, что и сам не заметил, как перешел на свой школьный английский.

— Банк ужесточил правила, у бедных служащих просто нет выбора, — продолжала оправдывать управляющего Ширин.

— Тогда, может, просто отдадим им наши депозитные счета? — сорвался Реми. — Пусть оставят себе все заработанное папиным трудом!

Ширин прищурилась.

— Со смерти отца прошла всего неделя, а ты уже заговорил о деньгах? Совсем стыд потерял?

— Погоди, что? — Реми не поверил своим ушам. — Думаешь, я ради себя стараюсь? Я пытаюсь сделать так, чтобы ты ни в чем не…

— Хотя чему тут удивляться? Это же твои деньги. Думаешь, почему отец завел депозит на твое имя, а не на мое? Какой муж станет перекрывать жене доступ к общему счету?

Реми зажмурился. Снова-здорово. И вот так с ней всегда.

— Мама, прошу. Не начинай, — выпалил он. — По дороге домой я говорил с Кэти. Она согласна, что деньги должны остаться в Индии и пойти тебе на жизнь. Мне ни рупии не надо. Поняла?

Он взглянул на нее, надеясь, что она не догадалась, что он врет. Реми действительно не нуждался в папиных деньгах и был рад оставить ей все, но не звонил Кэти и не обсуждал с ней родительские финансы. На самом деле сегодня по пути домой он даже раздумывал, не уговорить ли маму поехать с ним в Штаты. В нем по-прежнему теплилась неумирающая надежда сплести разрозненные нити его жизни в одну. Мечта каждого эмигранта. Когда родители навещали его в Колумбусе, Реми был счастлив до одури. Глядя, как его родители и жена сидят за одним столом и уплетают приготовленные Ширин жареный рис с креветками и курицу по-маньчжурски, он ощутил ни с чем не сравнимую радость. Внешний мир ослабил свою хватку, перестал манить его так сильно — наоборот, его теперь тянуло домой, хотелось подольше побыть рядом с близкими. На несколько блаженных недель его прошлое и настоящее слились воедино.

Теперь же Реми понял, что его чудом пронесло. Он упорно не хотел замечать непреложного факта: ни одна поездка не обходилась без ссоры с матерью. Кэти и отец всегда принимали его сторону, и от этого мать злилась еще сильнее. Они с Ширин были как масло и вода, и после смерти отца ничего не изменилось. Реми решил так: он позаботится, чтобы она ни в чем не нуждалась, и вернется домой к Кэти. А Ширин будет навещать его раз в году.

— Ясно тебе, мама? — повторил он. — Все папины деньги останутся в Индии.

— Да, так будет лучше, — ответила она таким тоном, будто делала Реми одолжение. — В индийских банках намного выгоднее процент.

Тем вечером они снова ужинали в гостиной перед выключенным телевизором, не в силах даже сесть друг напротив друга за стол. Между ними вновь повисло прежнее напряжение и привычная чопорность. Они перекинулись парой слов о жаре, о том, как тяжело стало жить в Бомбее, но в конце концов неловкое молчание установилось снова. Через несколько минут Реми все-таки потянулся за пультом и включил телевизор. Приготовился к упрекам Ширин, но та ничего не сказала: видимо, поняла, что без телевизора этот вечер станет совсем невыносимым. Реми пощелкал каналы и остановился на том, где показывали фильм с Джеки Чаном.

— Твой папа его любил, — сказала Ширин, и Реми обрадовался, услышав нежность в ее голосе.

— Знаю.

— Что мне здесь без него делать?

Слезы выступили у него на глазах.

— Придется как-то привыкнуть, — ответил он. — Мне очень жаль.

Ширин саркастически усмехнулась.

— Жаль ему, вы только послушайте. Арре, было бы тебе на самом деле жаль, взял бы с собой свою старую мать!

— Куда? — спросил Реми, стараясь потянуть время, будто не понимал, на что она намекает.

— Что значит «куда»? В Америку. В большой дом, где ты живешь со своей докторшей.

— Прости, мама, — вежливо ответил он, будто говоря с незнакомкой. — Сейчас это невозможно.

Ее губы неодобрительно вытянулись в тонкую линию, так хорошо знакомую ему. Он напрягся, приготовился к очередному потоку обвинений, но мать лишь отвернулась с разочарованной миной. Джеки Чан на экране проделывал акробатические трюки, расправляясь со злодеями, но ни Реми, ни Ширин на него не смотрели.

Два дня спустя Реми пошел на встречу с адвокатом, которого Сирус назначил душеприказчиком. Дина Мехта оказалась высокой светлокожей женщиной с короткими курчавыми волосами и приветливой улыбкой. Ее хлопковое сари было таким же безукоризненным и чистым, как ее произношение.

— Рада знакомству, Реми, — она посмотрела на него поверх очков без оправы. — Как вы себя чувствуете? Как ваша мама?

Он заметил небольшую щель между ее передними зубами, увидел доброту во взгляде и тут же проникся к ней симпатией. Слава Богу, папа выбрал адвокатом женщину, а не очередного тупого идиота наподобие того управляющего филиалом банка.

— Мы держимся, — ответил он. — Насколько это возможно в данной ситуации.

— Понимаю, понимаю, — сочувственно ответила Дина. — Ваш отец был прекрасным человеком. Я все еще не могу в себя прийти. Нам будет страшно его не хватать.

У Реми на глаза навернулись слезы. Дина позвонила в колокольчик на столе, и в комнату зашла молодая женщина.

— Принесешь нам чаю, Шейла? — попросила Дина и повернулась к Реми. — Вы читали завещание?

— Да. Я встретился с вами, чтобы вы подсказали, что я должен сделать до отъезда. Я живу в Штатах, — уточнил он.

— Я знаю. Я все о вас знаю. Отец очень вами гордился. Часто о вас рассказывал. — Дина откашлялась. Шейла принесла чай, поставила поднос на стол и ушла. — Прежде чем мы начнем, мне нужно кое о чем с вами поговорить. По поводу моего гонорара…

Реми напрягся.

— Разве отец не прописал это в завещании? Будут дополнительные расходы?

— Нет-нет, вы меня неправильно поняли. Я уже говорила Сирусу, что не стану… — Дина осеклась, помолчала немного и снова заговорила: — Я не могу взять у вас ту непомерную сумму, которую он обозначил в завещании. Я пыталась сказать ему об этом, но он не желал слушать. Прошу, позвольте мне помочь вам бесплатно. Это честь для меня.

Реми подался вперед.

— Простите, я не понимаю.

— Ваш отец — старый друг моей семьи. Когда я много лет назад открыла свою фирму, он очень мне помог. Это меньшее, что я могу сделать в благодарность.

Реми не помнил, чтобы отец хоть раз упоминал о Дине.

— Надеюсь, вы сможете передать это своей дорогой матушке, — продолжала Дина. — Я… я не хочу, чтобы она расстраивалась и переживала из-за своего будущего… или еще из-за чего-нибудь.

Она запнулась, и у Реми возникло дурное предчувствие. Как она догадалась, что Ширин закатила истерику, узнав, что Сирус назначил душеприказчиком Дину? И впала в ярость, услышав о размере гонорара?

— Вы… вы знакомы с моей матерью? — спросил он.

Дина коротко рассмеялась и встревоженно на него посмотрела.

— Я… знаю ее, но не очень хорошо. Мы встречались пару раз. Понимаете, мы с Сирусом знаем друг друга с колледжа. Естественно, я знакома с вашей матерью.

У Реми по спине пробежал холодок. Он заподозрил неладное.

А потом на смену подозрениям пришла болезненная тоска: ну почему папа не женился на такой, как Дина? На добродушной, ласковой, по-матерински нежной. Будь его матерью Дина, а не Ширин, его жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Ширин сейчас наверняка расхаживает по квартире и дожидается его возвращения, чтобы устроить скандал.

— Значит, решено, — сказала Дина. — Продолжим? Я составила список всего, что нужно сделать в ближайшее время.

— Да, конечно, — он выпрямился на стуле. — Я надеялся, что вы мне с этим поможете.

— Надолго вы в Бомбее? Когда улетаете?

Он посмотрел ей в глаза.

— Хотелось бы как можно скорее, — честно признался он.

Дина выдержала его взгляд, едва заметно кивнула и отвела глаза.

— Понимаю, — ответила она, а он подумал: «Ей известно о моих проблемах с матерью. Наверно, отец рассказал».

Дина посмотрела на часы.

— Простите, — сказал Реми, — ваша помощница сказала, что вы выделили мне целый час.

— Нет, дело не в этом, — Дина рассмеялась, — я просто подумала… может, обсудим дела за обедом? Можем пойти в «Гейлорд»[23]. Я угощаю.

— С удовольствием, — ответил Реми. — А то я с самого утра по делам бегаю.

Ресторан находился через дорогу. Они перешли улицу.

— В детстве я приходил сюда с папой, — рассказал Реми. Он огляделся и тут же почувствовал себя как дома при виде слоеных пирожков и разноцветных пирожных в кондитерской витрине, снующих по залу официантов в знакомой форме и обеденной суеты. Папа как будто был рядом; казалось, сейчас он подойдет и выдвинет для него стул.

— Перед уходом папа всегда покупал домой торт, — вспомнил Реми.

Дина улыбнулась.

— Знаю. Сирус любил этот ресторан. И был тем еще сладкоежкой.

— Мать тоже любит сладкое, — Реми смущенно улыбнулся. — У нас в семье все сладкоежки.

Он заказал карри с креветками — любимое блюдо отца. Дина взяла салат «Уолдорф». Когда официант отошел, она откинулась на спинку стула и посмотрела на Реми.

— Вы уже думали, как организовать уход за вашей мамой? Кто присмотрит за ней, когда вы уедете?

Реми растерянно склонил набок голову.

— Маме не нужен уход. Она здорова как бык, тьфу-тьфу-тьфу.

— Знаю. Но поверьте, в этом возрасте все быстро может измениться. Сами видели, как резко заболел ваш папа…

Тут Реми понял, что совсем ничего не знает о женщине, сидящей напротив.

— А вы… если не секрет, у вас есть семья?

Дина рассмеялась.

— У всех есть семья, разве нет?

— Ну то есть… вы замужем?

— Замужем? Нет. — Она горько улыбнулась. — Так и не нашла своего человека. Точнее, нашла, но он оказался занят. — Она снова улыбнулась, и у Реми возникла абсолютная уверенность, что она имела в виду его отца. Он покраснел и отвернулся.

— Как бы то ни было, — продолжала Дина, — мне кажется, вам стоит подумать, как позаботиться о матери. Финансами в вашей семье распоряжался отец.

— Что вы предлагаете?

Дина внимательно на него посмотрела.

— Помните квартиру на третьем этаже, которую ваш папа купил пару лет назад? Я сдавала ее в аренду, и мне только что сообщили, что банк «Эйч-Эс-Би-Си» не будет продлевать договор. Квартира скоро освободится.

— И?

— Я подумала… я не финансовый консультант, но, насколько мне известно, почти весь капитал Сируса вложен в фонды. Процент хороший, так зачем трогать эти деньги? Мы можем найти нового арендатора, и у вашей матери будет хороший ежемесячный доход. Я вот о чем подумала: что, если не искать корпоративного арендатора, а сдать квартиру частному лицу? Например, семейной паре, которая согласилась бы присматривать за вашей матерью и при необходимости помогать… в обмен на льготную аренду.

— Она никогда не пойдет на это, — отрезал Реми. — Вы мою мать не знаете. Она… она не ладит с людьми. Не вытерпит никого рядом с собой дольше пары дней.

— Понимаю, — Дина вздохнула. — Тогда остается надеяться на лучшее. Придумаем что-то другое.

На десерт Дина заказала малай кулфи[24], а Реми подошел к кондитерской витрине и купил два шоколадных эклера.

— Яблочко от яблони, — подметила Дина и улыбнулась.

Они доели десерты, и Дина посмотрела на часы.

— Через полчаса мне надо быть в Верховном суде, — сказала она. — Могу подвезти.

— Не надо. Позвольте мне заплатить.

— Не говорите ерунды, — отмахнулась Дина. — Вы — сын моего Сируса. Это меньшее, что я могу сделать.

У Реми перехватило дух от нежности в ее голосе.

— Вы с папой… — он осекся. — Вы с ним когда-нибудь… — Договорить он так и не смог.

Дина кивнула, будто ждала этого вопроса.

— Нет. Ничего серьезного у нас не было. То есть… в колледже мы недолго встречались, если это можно так назвать. Мы были детьми. У молодежи не принято было даже целоваться и обниматься. Времена были другие, строгие. И невинные. Я закончила колледж и уехала в Лондон в юридическую школу. А когда вернулась… поезд уже ушел.

— Мне очень жаль.

К его огромному облегчению, Дина запрокинула голову и рассмеялась.

— Не о чем жалеть, с тех пор прошло сто лет, — ответила она. — Я благодарна Сирусу за многолетнюю дружбу.

— Жаль, что он не женился на такой, как вы, — не сдержался Реми. — С вами он был бы счастлив.

Его слова потрясли их обоих. Дина потянулась и взяла его за руку.

— Будьте терпимее к матери, дорогой, — тихо проговорила она, — у нее была трудная жизнь. — Он не успел ничего ответить: Дина встала. — Простите, мне пора на заседание. Но я скоро вам позвоню, обещаю.

После того как они попрощались, Реми прогулялся по Чёрчгейту[25], лавируя в толпе пассажиров, выливавшейся из дверей вокзала с приходом каждого поезда. За полчаса он увидел на улице больше людей, чем в Колумбусе за весь год. При мысли об этом его охватило смятение. Как изменилась его жизнь за тридцать три года! Сейчас Америка казалась далекой и сияющей, как Луна. Ее свет манил его домой, но он понимал, что придется остаться в Бомбее до тех пор, пока он не приведет в порядок финансы матери. Он застрял в этом городе, и теперь ему только и оставалось, что оплакивать уход отца да бродить на цыпочках по минному полю общения с матерью.

К нему приблизился какой-то мужчина; он махал и широко улыбался.

— Эй, Реми! — воскликнул он. — Вот это встреча! Как дела, кузен?

Реми растерянно моргнул, не узнавая прохожего.

— Первез? — наконец произнес он. В последний раз они с кузеном виделись пятнадцать лет назад.

— А кто же? Тот самый Первез, — брат рассмеялся и прикрыл рот рукой. Но тут же спохватился и печально посмотрел на Реми. — Слышал про дядю Сируса, — добавил он. — Мои соболезнования. Извини, не смог приехать на похороны. Мы с Рошан уезжали из города. Вернулись только вчера.

Реми вспомнил, что несколько лет назад Первез приглашал его на свадьбу, но мама сказала не утруждаться и не присылать подарок из Штатов — мол, они с папой подарят конверт от них с Кэти. «Деньги им пригодятся, — саркастично подметила она. — Блендеры и тостеры никому не нужны».

Реми с любопытством взглянул на Первеза.

— А ты живешь здесь, рядом?

— Нахи, йаар[26]. Мы снимаем маленькую квартиру в Андхери. Чёрчгейт мне не по карману. Но я тут работаю, в банке. До дома ехать далеко, но что поделать. Я как раз с обеда, иду на работу.

Реми судорожно сглотнул. Ему вдруг стало стыдно. Всплыло смутное воспоминание из детства: праздник в честь его дня рождения, на который пригласили Первеза. Мальчик тогда окинул взглядом просторную солнечную квартиру, гору подарков и огромный шоколадный торт и спросил Сируса: «Вы царь?» Сирус расхохотался, а мать Первеза, одетая в простое белое сари, улыбнулась и шикнула на сына. Больше Первез к ним в гости не приходил.

— Я пробуду в городе еще пару недель, — Реми услышал собственный голос будто со стороны. — Может, мы с тобой… Можно зайти к тебе в гости? Я был бы рад познакомиться с твоей женой.

Первез, кажется, испугался.

— Ко мне в гости? Нет-нет, босс. Эта квартира… — он запнулся, — …не для таких, как ты.

В тот день они разошлись, пообещав друг другу встретиться до отъезда Реми в Штаты. И уже через неделю он сидел в убогой квартире Первеза, готовый озвучить предложение, от которого кузен точно не откажется.