Во время долгого перелета в Индию Реми готовился к неизбежным уничижительным колкостям матери, к ее критическому взгляду, оценивающему и выискивающему изъяны. Он не сомневался, что она не одобрит его решение усыновить ребенка и пристыдит за слишком долгое отсутствие. Но он оказался совсем не готов увидеть этот пустой взгляд, исхудавшую фигуру, серую морщинистую кожу в синяках от игл. Такое он просто не мог вообразить. Когда она так сдала? Накапливалась ли немощь в ней по капле — кап, кап, кап — или она резко постарела из-за болезни?

Он подтащил стул и сказал, что очень рад ее видеть, описал долгий перелет из Ньюарка и соврал, что Кэти очень расстроилась, что не смогла поехать. Но Ширин ничего не ответила. Через несколько минут односторонней беседы у Реми кончились темы, и он замолчал.

— Я скоро вернусь, мама, — сказал он и вышел из комнаты.

Он подошел к первой встретившейся ему медсестре.

— Простите, — сказал он, — я могу с кем-то поговорить о состоянии моей матери?

Молодая женщина внимательно на него посмотрела.

— Имя вашей пациентки?

— Моей пациентки? — удивился Реми. — Я не врач.

— Я знаю. И все же: как зовут пациентку?

— А, — понял Реми. — Ширин Вадия.

— Доктор Билимория на обходе. Обычно он бывает только утром, но сегодня пришел по другим делам. Могу попросить его зайти.

— Он ее лечащий врач? — уточнил Реми.

Но медсестра уже ушла. Он вернулся в палату. Окинул взглядом обстановку: кислородный баллон в углу, ржавый металлический прикроватный столик, на котором лежали леденцы от кашля, стояли бутылочка одеколона и стакан воды. Первез говорил, что они наняли частную ночную сиделку, но кто присматривал за мамой днем? Денег на ее счету хватило бы и на дневной уход.

Он услышал глухой булькающий звук и понял, что он исходит из груди матери, как будто она пытается сдержать приступ. Ей это не удалось; она зашлась резким влажным кашлем, который никак не проходил и сотрясал все ее тщедушное тело. Лицо Ширин покраснело от натуги, а Реми захотелось заткнуть глаза и уши, чтобы не видеть ее мук. Он осторожно приподнял ее голову и туловище, стараясь не выдернуть капельницу. Их взгляды встретились; они недолго смотрели друг другу в глаза, а потом мать отвернулась, чтобы не кашлять на него.

— Ах, мама, — прошептал Реми, — кашель ужасный. Мне так жаль. — Он потянулся за стаканом с водой и поднес его к губам Ширин, другой рукой придерживая ее за спину. — Попей, мама, — сказал он. Ее тело под его рукой казалось полым, как деревянная чаша.

Приступ кашля прошел, и он снова уложил ее на подушку. Убрал руку, но Ширин взяла ее и прижала к своей груди, бессловесно глядя на него. Ее глаза озарились, и он почувствовал, что она его узнала. Но все еще сомневался.

— Мама, — его голос сорвался, и он побоялся продолжать. Встал рядом с кроватью, а Ширин все смотрела на него. Через пару минут ее глаза закрылись, она всхрапнула и тихо засопела во сне.

В коридоре послышался шорох, и в палату вошел лысый пожилой мужчина в белом халате.

— Здравствуйте, — сказал он и протянул руку. — Доктор Руми Билимория. А вы?..

— Здравствуйте. Я Реми, сын Ширин.

— А, из Америки.

— Да. — У Реми промелькнуло безумное предположение, что, возможно, Ширин говорила с врачом. — Откуда вы знаете?

— Ах да, забыл уточнить. Женщина, которая ее привезла, — кажется, ее племянница — упоминала об этом. Но она сказала, что у вас напряженные отношения и вряд ли вы ее навестите.

Реми уставился на врача, пораженный его бестактностью.

— Но я приехал, — наконец произнес он, — и надеялся выяснить, что с ней. Вам удалось сбить жар?

Билимория поднял указательный палец, приставил к груди Ширин стетоскоп и послушал ее дыхание. Затем наклонился ближе к ее уху и громко проговорил:

— Миссис Вадия? Как вы себя чувствуете? Лекарства помогают?

Ответом было молчание. Билимория жестом велел Реми выйти за ним в коридор.

— Ваша мать поступила к нам с сильным обезвоживанием, — сказал он. — Похоже, она долгое время почти ничего не ела и не пила. У нее оказалась двусторонняя пневмония. Сейчас миссис Вадия на капельнице с антибиотиками, но кризис еще не миновал. Жар по ночам поднимается.

— Ясно, — Реми закусил нижнюю губу. — Но… она же поправится?

— Надеюсь. Мы стараемся. — Билимория с любопытством на него посмотрел. — Она поступила к нам три дня назад. Вы так быстро прилетели?

Реми покраснел.

— Я приехал повидаться с ней и… по другим причинам, — уклончиво ответил он.

Билимория будто бы хотел спросить что-то еще, но передумал и поджал губы.

— Ясно, — ответил он. — Что ж, рад с вами познакомиться.

— Еще вопрос, доктор, — сказал Реми. — Вы можете… Вы не могли бы хотя бы примерно сказать, когда ее выпишут? Я пробуду в Индии всего неделю. — Он бессознательно глянул на часы, будто его самолет вылетал через час.

Билимория нахмурился.

— У вашей матери по-прежнему высокая температура по вечерам.

— Понимаю. Простите. Я просто хотел… Неважно.

— Ваша мать — женщина преклонного возраста, и она живет одна.

— Ей всего семьдесят. Это не преклонный возраст…

— Преклонный, — упрямо возразил Билимория, — и она живет одна. Она не в состоянии сама о себе заботиться. Ей нужен уход.

— Но разве нельзя… Когда ей уже не нужна будет капельница, остальное лечение можно провести на дому, так?

Билимория вскинул кустистые брови и пристально посмотрел на Реми.

— Послушай, дикра[16], — наконец сказал он. — У нас тут не Америка. Твоей матери прописан курс антибиотиков, иногда требуется кислород. И племянница сказала… — Билимория откашлялся, — …что дома они с ней совладать не могли. Говорит, на нее управы нет. С ней тяжело.

Реми покраснел пуще прежнего.

— В Америке пациентов стараются выписать как можно скорее, — пробормотал он, — во избежание больничных инфекций.

— Я слышал, что в Америке даже после двойной мастэктомии пациенток отправляют домой в тот же день, — развел руками Билимория. — Что тут скажешь? Видимо, в нашей стране более гуманная медицина. Я не могу ее выписать, пока по вечерам у нее поднимается температура.

Реми пристыженно кивнул.

— Если хотите знать мое мнение как врача, — смягчившись, добавил Билимория, — с учетом обстоятельств и общей картины болезни лучше оставить ее в больнице до полного выздоровления. — Его глаза блеснули. — К тому же вы не похожи на человека, которому не по карману больничные счета. А теперь, с вашего позволения, мне пора, — он коротко кивнул Реми и ушел.

Реми проводил его взглядом.

— А почему она не разговаривает? — крикнул он вслед врачу. — Вам удалось выяснить? Это нормально?

Билимория остановился, повернулся и снова подошел к Реми.

— Я не знаю. Возможно, от слабости и истощения. А может, просто не хочет больше жить. Иногда такое происходит, когда людям кажется, что у них уже нет будущего.

Под осуждающим взглядом врача Реми захотелось провалиться сквозь землю. Билимория пошел в палату к другому пациенту. Мимо Реми проковыляла старуха с ходунками, и он посторонился.

— Сукхи рахо, дикра[17], — сказала она. — Благослови тебя Господь.

Реми подождал, пока к нему вернется самообладание, и зашел в палату Ширин.

— Что скажешь, мама? — спокойно спросил он. — Нравится тебе доктор Билимория? Он говорит, ты идешь на поправку.

Ширин повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. «Она меня слышала, — подумал Реми. — С головой у нее все в порядке».

Следом промелькнула другая мысль: «Она знает. Знает, что я лгу».

Принесли ужин. Реми нарезал на кусочки куриную котлету и попытался покормить Ширин. Но всякий раз, когда он подносил вилку к ее рту, она отворачивалась. Он попробовал четыре раза, отложил котлету и зачерпнул немного картофельного пюре.

— Хорошо, мама, — сказал он, — попробуй пюре, ладно? Всего немного, ача?[18] Это картошка. Ты раньше любила, помнишь?

Наконец он уговорил ее попробовать немного пюре. Но она не стала его глотать, а принялась жевать и гонять во рту.

— Чало[19], — наконец не выдержал он, — глотай.

Она проглотила. Так, медленно и через силу, она съела несколько чайных ложек, а потом выпятила губы и отказалась есть. Реми ощутил нарастающее отчаяние. В ее груди снова зарокотал кашель. Она выглядела изможденной, будто жевание и проглатывание пищи вымотали ее окончательно.

— Мам, ты хочешь чего-нибудь особенного? Из еды?

Она пошевелила губами и что-то беззвучно произнесла. Он наклонился ближе.

— Мама, прости. Я не расслышал.

Она повторила:

— Кхо.

Кхо? Что за кхо? Реми в панике покосился на дверь, умоляя, чтобы кто-нибудь зашел и помог ему расшифровать это слово.

На лице Ширин промелькнула досада: не он один испытывал раздражение. «Как пересохли ее губы», — подумал он, опустил край салфетки в стакан воды и промокнул их. Она открыла рот и выпила стекающие капли.

— Ладно, — сказал он, — давай попробуем еще раз. Пожалуйста.

Но Ширин молчала. Ее глаза метнулись к стакану, затем она перевела взгляд на сына, и Реми догадался, что она хочет пить. Поднес к ее губам соломинку, а другой рукой придержал шею. Ширин отпила два глотка и закашлялась.

Зашла медсестра, поменяла капельницу и уговорила Ширин проглотить пару капсул с лекарством. Мать уснула, а Реми все сидел возле ее кровати. Ее дыхание было хриплым, за три года на лице появилось много новых морщин. От худобы передние зубы выдались вперед. Может, Билимория и прав, подумал Реми. В стране, где на пенсию выходят в шестьдесят, семьдесят — уже преклонный возраст. Иногда Ширин просыпалась от кашля, но когда тот стихал, снова проваливалась в глубокий сон.

От джетлага веки у Реми отяжелели, и он тоже уснул.

Вскоре кто-то легонько похлопал его по плечу; в полусне ему показалось, что это ворон стучит клювом, и он, вздрогнув, проснулся. Рядом стояла встревоженная молодая женщина и вопросительно на него смотрела.

— Здравствуйте, — он потер глаза, — чем могу помочь?

Девушка переводила взгляд с него на Ширин. Та тоже проснулась.

— Я Манджу, ночная сиделка, — представилась девушка. — А вы?..

— О, простите. Я Реми, сын Ширин.

Манджу подозрительно нахмурилась.

— Не понимаю. У мадам ведь нет детей.

У Реми возникло странное ощущение, что долгое отсутствие стерло его из жизни Ширин. «Наверно, то же самое происходит с мертвыми», — подумал он. Или с теми, кто никогда не рождался, был пустым местом, с теми, чье отсутствие никто не замечал.

— Вы ошибаетесь, — сказал он и улыбнулся, чтобы ответ не прозвучал слишком резко. — Я ее сын. Я приехал из Америки с ней повидаться.

— Ача?[20] — Лицо девушки озарилось, будто ей самой выпала большая удача. — Видите, мадам? Ваш баба[21] приехал из самой Америки с вами повидаться!

Ширин невидящим взглядом уставилась в пространство между ними. Но ей не удалось одурачить Реми. «Она все слышит, — подумал он. — И видит». Под этой безжизненной маской все еще скрывалась его мать, и он чувствовал на себе ее хищный орлиный взгляд.