Они сидели на парапете набережной Марин-драйв, спиной к морю. Реми обнял мать и притянул ее к себе. Ширин не хотела ехать, а теперь ей явно здесь нравилось.

— Скажи, когда устанешь, хорошо? — попросил он. — Водитель Джанго припарковался за углом. Он может заехать за нами хоть через пять минут.

— Всё в порядке, — ответила она. — Не волнуйся так.

Они сидели в безмятежной тишине и смотрели на ежевечернюю процессию прогуливающихся вдоль моря: пожилые парочки, молодожены, подростки, родители с детьми — все наслаждались остатками уходящего дня. Реми хорошо знал и любил такой Бомбей: плавильный котел, неустанно бурлящий человеческий муравейник на фоне неподвижного и вечного неба и моря. Он заметил нескольких женщин в черных никабах, и хотя от этой картины ему стало не по себе, другие их, кажется, не замечали и не обращали внимания. Мимо прошла дама средних лет в красных кроссовках и короткой юбке; она несла на руках белого пуделя. За ней бежали двое детишек и просили погладить собаку. Их родители неспешно прогуливались позади и не пытались приструнить малышей.

— Если родители не вмешаются, собака укусит ребенка, — заметил Реми.

Ширин, должно быть, услышала осуждение в его тоне, улыбнулась и покачала головой.

— Нелегко одновременно присматривать за двумя детьми. Поверь, я помню.

Он обнял ее крепче.

— А сложно было справляться со мной и Силу? С учетом всех обстоятельств?

— Сложно? — Ширин задумалась. — Иногда бывало сложно, да. Я боялась, что Силу причинит тебе вред. С другой стороны, ничто в жизни не давалось мне так легко. Я с радостью ухаживала за вами.

Реми чуть не озвучил промелькнувшую безумную мысль: «Жаль, что я был слишком маленьким и не мог тебе помочь».

— Есть новости о Моназ? — спросила Ширин. — Ничего не слышно?

Моназ вернулась в Навсари с отцом. Шеназ и Джанго заходили на чай и рассказали им об этом. Перед уходом Шеназ заверила Реми, что, когда он уедет в Америку, они будут регулярно навещать Ширин. После этого разговора ему стало легче.

— Вчера она прислала мне письмо, — ответил Реми. — Забыл рассказать. Передавала привет.

— Как у нее дела?

— Сложный вопрос. Утверждает, что хорошо. Говорит, мать ее балует, готовит все ее любимые блюда. Но… — он пожал плечами, — как знать? Не могу представить ее в такой среде.

— Может, это ее судьба. Может, ее насиб[127] подсказала тебе, что ты должен обо всем рассказать ее отцу.

Реми обратил внимание, что индийцы очень часто говорят о судьбе. Видимо, это защитная реакция людей, которые чувствуют, что не могут контролировать свои жизненные обстоятельства. Удобно все свалить на богов. Но он никогда не слышал от матери таких рассуждений.

— Ты веришь во все это? — спросил Реми.

Ширин повернулась к нему. В свете уличного фонаря ее лицо казалось бледным.

— Мой сын родился умственно отсталым, потому что вокруг шеи у него обмоталась пуповина. Он был одним из четырех мальчиков, которые погибли в пожаре, — а всего в приюте их было двести пятьдесят восемь. Если бы я не верила в судьбу, я бы уже сошла с ума.

Реми похолодел.

— Мама… — начал было он, но Ширин покачала головой.

— Не надо, — сказала она. — Такой прекрасный вечер. Не будем портить его воспоминаниями о прошлом. Тем более что будущее еще впереди. — Она взяла его за руку. — Не сдавайся, Реми. Уверена, у тебя будет ребенок. Ты так много можешь ему дать.

— Не знаю, мама. Мы уже немолоды. Возможно, вся эта история с Моназ случилась для того, чтобы мы опомнились.

— Ерунда. Это просто неудачный опыт.

Реми не мог признаться, что перспектива стать родителем теперь его пугает. С тех пор, как он узнал правду о своей семье, в его душу закрались сомнения. Что, если он окажется таким же, как отец? Его пугала мысль, что вся жизнь ребенка может быть загублена, стоит лишь один раз свернуть не туда.

— Не переживай, — сказала Ширин. — Ты не похож на нас, хоть и взял от родителей лучшее. И Америка — не Индия. Арре, даже Индия теперь уже не та. Времена другие. Вы с Кэти станете прекрасными родителями, поверь.

Его снова поразило ее умение читать мысли. Но он уже не был подростком и теперь радовался, что она так хорошо ориентируется по карте его сердца.

— Спасибо, — ответил он.

— Мы жили в другое время, — продолжала Ширин, — тогда было очень много табу и приходилось хранить секреты. Но одно не меняется: у всех детей одинаковые потребности — им нужны еда, кров, одежда и любовь. Последнее самое главное.

Он все равно сомневался.

— Когда станешь отцом, поймешь, — добавила мать. — Нет ничего естественнее, чем любить ребенка. Это самое простое, что только может быть. Сам увидишь.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Реми и добавил: — Прости, что я столько лет так плохо к тебе относился. Эта поездка была… очень важна для меня. — Он закусил губу.

— Да. Можно сказать, случилось чудо. — Хотя Ширин смотрела прямо перед собой, по голосу он догадался, что она плачет. — Чудесно и то, что ради меня ты останешься в Бомбее на свой день рождения. Я должна поблагодарить Кэти за ее жертву.

— Нет, мама. Я делаю это ради себя. Я… хочу этого. Для себя самого.

Ширин улыбнулась.

— Тогда обсудим меню. И список гостей.

— Не переживай. Я все возьму на себя, ладно? А ты отдыхай, вечером повеселишься. Но в обед мы будем только вдвоем.

— Хорошо.

Они еще немного посидели в тишине. Наконец Реми произнес:

— Он мне вчера снился.

— Кто? Силу?

Реми кивнул. Ему снилось, что он стоял один на песчаном пляже, одетый как на парад, в костюме и кожаных туфлях. Вдали кто-то плыл, и, приглядевшись, он заметил, что человек отчаянно машет ему рукой. «Боже, он тонет», — подумал Реми и запаниковал. Даже издалека было ясно, что это Силу. Реми начал раздеваться, но все получалось очень медленно, пальцы не слушались и не могли развязать галстук, пряжка ремня не желала расстегиваться. Он разделся до трусов, зачем-то вытряхнул песок из ботинок и побежал в ледяную воду. Но чем быстрее он плыл, тем сильнее удалялся от него утопающий. Реми отчаянно греб, но расстояние все увеличивалось. Наконец он почувствовал, что больше не может. «Я сдаюсь», — подумал он. Лег на спину и посмотрел в голубое небо, усеянное белыми облачками. «Силу, брат мой, где ты?» — подумал он, глядя вверх. Тут под ним проплыл огромный дельфин и поднял его высоко, поддев своим носом. На миг он завис на самом верху и, прежде чем упасть — а это было неизбежно, — увидел все ясно, как на ладони: ущербную землю, иллюзорное небо, своих неидеальных родителей, брошенного брата и свое расщепленное «я». Он едва успел осмыслить полную панораму своей жизни, едва успел почувствовать, насколько на сердце полегчало от этого осознания, как резко плюхнулся в воду, подняв кучу брызг, и проснулся в холодном поту.

Ширин с любопытством на него посмотрела.

— Что это значит?

— Не знаю. Наверно, что я скучаю по нему. По брату, которого едва помню.

— Это потому, что ты пытаешься вспомнить мозгом, — предположила Ширин. — Вспоминай сердцем. Твой брат живет здесь. — Она указала на грудь.

— Надеюсь, мама. Трудно поверить, что я почти ничего не помню о первых годах жизни.

— Реми, ты и не можешь помнить. Ты же был очень маленьким. Ты не виноват, джаан[128]. Как бы то ни было, брат всегда рядом.

— Знаешь, чего я еще не понимаю? Почему больше никто никогда не упоминал о Силу?

Ширин вздохнула.

— А почти никто о нем и не знал, джаан. Кроме моего отца, никто из Бомбея не навещал нас в Джамшедпуре. Наши соседи никогда не видели Силу. И если до кого-то и дошли слухи, твой отец в то время обладал огромным авторитетом. Никто бы не осмелился тебе ни о чем рассказать.

— Ясно, — ответил он. — Слушай, я хочу тебе кое в чем признаться. Я говорил с доктором Билиморией.

— С Билли-боем? — переспросила Ширин: выписавшись из больницы, она придумала доктору забавное прозвище. — Зачем?

— Мы с Кэти поговорили… мам, я не хочу оставлять тебя здесь в таком состоянии. Я хотел спросить Билиморию, сможешь ли ты полететь со мной. Хватит ли тебе здоровья на такое путешествие.

— И что он ответил? — шепотом спросила Ширин.

— Сказал, что это рискованно. Что нужно будет заручиться согласием авиакомпании и взять на борт баллоны с кислородом. После пневмонии на ткани легких остаются рубцы, ты знала? — Он повернулся к ней. — Ты чувствуешь, что тебе хватит сил, мама? Сама знаешь, перелет долгий и утомительный.

Ширин долго молчала.

— Сейчас не время, — наконец произнесла она. Ее голос был тихим и печальным. — Я должна окрепнуть. Но я приеду после того, как вы усыновите ребенка. Буду помогать с внуком.

— До тех пор мы еще увидимся. Мы с Кэти надеялись приехать на Рождество. И тогда сможем забрать тебя с собой.

— То есть до Рождества вы ребенка не усыновите?

— Мама, — Реми рассмеялся, — я же сказал. Я пока сам не знаю, чего мы хотим. Даже если мы решимся, на это могут уйти годы.

Он уже представлял свой последний день в Индии: прощальное объятие и чувство, будто сердце вырывают из груди; путь от квартиры до машины, когда каждый шаг ощущается как маленькая смерть. Нереальное одиночество аэропорта, его худая фигура, рассекающая толпу и направляющаяся к большому самолету, которому предстоит отвезти его в другую галактику, в открытый космос, на Луну. Двенадцать тысяч километров или миллиард — какая разница, когда находишься на другом краю света? Он ясно представлял свой последний взгляд из окна самолета на город, полный призраков и историй о них; затянутый смогом метрополис, безумный, идиотский, но каким-то чудом сохраняющий над ним власть; город, чей пот, грязь, шум и хаос въелись в его кожу, наросли поверх нее дополнительным слоем, чьи волны шумели в его крови, превращая ее в соленую воду.

Тоскливое чувство усиливалось, но он не хотел, чтобы мать видела, как он грустит. Он притворился, что зевает.

— Манджу, наверно, уже ждет нас к ужину. Попросить водителя забрать нас через десять минут?

— Если хочешь. Я могу сидеть тут хоть всю жизнь.

За спиной мерно плескался океан. Какие истории помнили эти воды? Какие трагедии в себя впитали? Сколько потоков слез смешалось с этими темными волнами? Но море выдержало всё и продолжало жить своей жизнью; волны по-прежнему накатывали на берег. Вот и он после отъезда им уподобится.