В десять утра приехал водитель Джанго, помог Реми усадить Ширин в арендованное инвалидное кресло и переместить в машину. Глэдис встревоженно суетилась рядом.

— Не волнуйтесь, с ней все будет в порядке, — заверил ее Реми. — Я справлюсь.

— Я могу поехать с вами.

— Глэдис, всё хорошо. Мы всего на несколько часов.

— Ее ингалятор…

Реми похлопал по бумажному пакету, лежавшему на заднем сиденье между ним и Ширин.

— Он здесь. Мы справимся.

Дина подробно объяснила, как проехать к кладбищу приюта Святой Марии. Накануне по дороге домой из парка он позвонил ей, извинился за предыдущий вечер и спросил, что она думает насчет его плана.

— Но кладбища больше нет, по крайней мере, большей части территории, — сказала Дина. — И приют снесли.

— Как это больше нет?

— Католическая церковь продала землю застройщикам в две тысячи одиннадцатом году. Приют переехал в Пуну.

— А могила брата?

— Она все еще там. Твой отец бился с епархией не на жизнь, а на смерть, и победил. В итоге ее оставили. Но я предупреждаю: не ожидай увидеть там зеленые холмы, поющих птичек и все такое, как в этой вашей Америке. Теперь это просто небольшой участок земли возле трассы.

Реми ощутил разочарование.

— А мама знает?

— Что? Да, конечно. Она же много лет продолжала ездить на могилу. Только в прошлом году перестала, скорее всего, из-за здоровья.

— Ясно. — Он немного помолчал. — А вы откуда знаете? Вы же с ней не общались.

Ответом была долгая пауза.

— Дина? — позвал Реми.

— Я тоже туда ездила. Не так часто, как твоя мама, конечно. Но когда было время. И на могиле всегда лежали свежие цветы.

У Реми перехватило дыхание; ему даже пришлось остановиться.

— Но почему? — наконец спросил он. — Почему вы туда ездили?

— Не знаю. Видимо, мучилась виной, раскаянием и… и любила Силу. Твоего брата невозможно было не любить, Реми. — Ее голос дрогнул. — И это меньшее, что я могла для него сделать. А после смерти твоего отца… Я так по-своему поддерживала Ширин. Чтобы она знала, что хотя бы один человек кроме нее еще помнит ее дитя.

«И зачем людям понадобилось придумывать рай и ад?» — подумал Реми. Всё уже есть здесь, на Земле: звезды и сточные канавы, Эдем и адское пламя. В каждом из нас воплотились все противоречия этого мира.

Каким же он прежде был незрелым, каким невеждой! Он прогуливался по саду своей жизни, довольный собой, и видеть не видел терний, опутавших его родителей и Дину. Он даже не догадывался о тайном общении Дины и матери, которые сначала уничтожили друг друга, а теперь переговаривались с помощью цветов на могиле.

«Мир слишком велик и сложен», — подумал Реми. Никогда еще он не чувствовал себя таким ничтожным и незначительным, как сейчас.

— Бета? Ты слушаешь? — Казалось, Дина стояла рядом и говорила с ним.

— Да. — Реми откашлялся. Бета. Сынок. Она назвала его сыном.

— Дина, — осмелев, начал он, — можно навестить вас перед отъездом? Попрощаться как следует.

— Конечно, — тут же ответила она. — Я буду рада. Когда ты уезжаешь?

— Скоро, — ответил Реми. — Скоро, — повторил он и в тот самый момент принял решение. Он сделает матери последний подарок и улетит, как только Моназ вернется в Бомбей.

Он оглядел улицу, где бурлила жизнь: фруктовые тележки с аккуратными пирамидками апельсинов и гуав; блестящую на солнце шерстку бродячего кота, сидящего на багажнике черно-желтого такси; школьников, согнувшихся под весом рюкзаков и перебегавших дорогу на красный свет. На одном квадратном сантиметре бомбейской земли было больше жизни и больше человечности, чем на восьмидесяти квадратных километрах в Колумбусе, и он вдруг понял, что заранее скучает по этому городу — любимому и ненавистному, прекрасному и ошеломляющему.

Он заставил себя вернуться в реальность.

— Так что скажете? — спросил он Дину. — Как вам моя идея?

Дина так долго молчала, что Реми окликнул ее еще раз:

— Дина, алло? Вы слушаете?

— Да. — Она еще немного помолчала и спросила: — Знаешь, что такое ломаный рис?

— Нет, — осторожно ответил он.

— Фрагменты рисовых зерен, которые никто не хочет покупать. Раньше ими питались бедняки во Вьетнаме. На хороший рис не хватало денег. Но потом кто-то решил популяризировать это блюдо. Теперь туда добавляют яйцо и свинину. Ломаный рис стал одним из самых модных яств во Вьетнаме.

— Хорошо, но какое это имеет отношение…

— Реми, ты что же, не понимаешь? Неделю назад ты угостил нас ломаным рисом. Неприятной новостью, которой никто не обрадовался. Теперь же пытаешься состряпать из этого ароматное вкусное блюдо. Есть ли в этом смысл?

— Думаю, да, — медленно ответил он. — А вы как считаете? Хороший план?

— Никто этого не знает, кроме Ширин. Спроси у нее.

Реми безрадостно усмехнулся.

— Ну уж нет. После того провального вечера я больше рисковать не хочу.

— Прости, Реми. Понимаю, ты хотел как лучше.

Неужели она его утешает? И это после того, как он унизил ее перед всеми своими друзьями?

— Дина, — сказал Реми, подыскивая нужные слова, — теперь я понимаю, почему отец вас так любил. Вы замечательный человек.

Он солгал; Сирус никогда не говорил ему о Дине. Но комплимент возымел действие. Голос Дины повеселел, и Реми обрадовался. В мире и так много печали; хватит ее множить. Мама сказала, что все стараются как могут. Чем не философия? И когда Ширин успела стать такой мудрой? Или она всегда была такой, а он, дурак, не замечал?

Закончив разговор, Реми ощутил на себе его странные и удивительные последствия: он проявил доброту к Дине, но это воодушевило его самого.

Теперь они с матерью сидели в машине Джанго и ехали в Бандру. Как ни хотелось Реми попросить водителя включить кондиционер, ради Ширин он сдержался. Она разглядывала окрестности в окно. Потом, должно быть, почувствовала на себе взгляд сына, повернулась к нему и спросила:

— А ты бы уехал в Америку, если бы Силу… остался с нами?

Уехал бы он? Одержала бы верх его соблазнительная манящая мечта? Или он остался бы в Индии из чувства долга перед братом-инвалидом? Если бы он перебрался в Америку, кто заботился бы о Силу после смерти его родителей? Возможно, в итоге тот все равно оказался бы в специализированном учреждении. Но если бы Реми не переехал, он не встретил бы Кэти. При мысли об этом голова шла кругом.

— От этого и пытался уберечь тебя отец, — заметила Ширин. — От этой ноши. И необходимости делать тяжелый выбор.

Реми представил, как все могло бы сложиться. Если бы отец принял свои семейные обстоятельства. Если бы не поместил Силу в приют, тот, вероятно, был бы еще жив. В их семье не произошел бы раскол. Они с Силу стали бы близки, Реми в этом не сомневался. Папе незачем было бы добиваться его переезда в Америку. В какой-то момент Реми влюбился бы в женщину — не в Кэти, в другую; у них бы родились дети. Они поселились бы рядом с родителями, он мог бы каждый день заходить и навещать маму, папу, брата. Его дети росли бы и знали, что такое крепкая любовь бабушки и дедушки. Реми находился бы рядом, когда отцу внезапно диагностировали рак; он смог бы помочь. При мысли о такой обычной жизни, полной простых радостей и трудностей, Реми ощутил тоску по всему, чего лишился.

— Я бы остался, — сказал он. — Думаю, я бы остался. Взгляни на Джанго и Шеназ. Они счастливы в Индии.

Ширин нахмурилась.

— Не сравнивай себя с Джанго. Ты в десятки раз умнее всех своих друзей. Вспомни свои награды за литературное мастерство в колледже. Тебя бы никогда не устроило то, что может предложить тебе Индия. У тебя слишком беспокойный ум. К тому же после нашей смерти тебе пришлось бы отвечать за Силу. Это огромная ответственность, дорогой. — Она вздохнула. — Странно, с тех пор, как я рассказала тебе, что сделал Сирус, я стала лучше его понимать. Как это возможно?

— Не знаю, — Реми опустил руку ей на колено. — Мама, знаешь, тебе необязательно искать оправдания отцу. Он обокрал нас обоих. Забрал у меня возможность выбирать самому.

Ширин посмотрела на него в слезах.

— Мне жаль.

— Как бы то ни было, я рад, что мы наконец вместе навестим Силу. Давай хорошо проведем этот день, ладно, мама?

— Хорошо, — неуверенно проговорила Ширин. — Но наверно… там уже все травой заросло. Я так давно там не была.

Ее первенец умер, его тело давно рассыпалось в прах, а ее тревожило состояние его могилы. Реми проглотил ком в горле.

В голове всплыла непрошеная цитата из «Песни о себе»:

Водитель резко затормозил, и Реми очнулся от забытья. Ширин обеспокоенно смотрела на него, будто ждала ответа.

— Не волнуйся, — он сжал ее руку. — Если надо, я уберусь на могиле. Я с тобой, помни. Теперь ты не одна.

Ширин тоже сжала его руку.

— Теперь уже нет, — ответила она.

Стоило съехать со скоростных полос морского моста[123] обратно на улицы города, как они встали в пробку, не уступающую центральным. В детстве Реми Бандра считалась престижным пригородом, где селились кинозвезды, а отец застал времена, когда это был мирный оазис, застроенный одноэтажными бунгало. Когда Реми подрос, Бандру облюбовали гоанские католики, и она стала модным хипстерским местечком. Он полагал, что легендарная богемная атмосфера Бандры по-прежнему никуда не делась, но, пока они стояли в страшном заторе, видел вокруг лишь застроенные шумные улицы и кишевшие людьми магазины и рестораны. Впереди тянулась свадебная процессия: жених ехал на белой лошади, вокруг танцевали барабанщики. Из-за них движение практически остановилось.

— Сверните здесь, — велел он водителю, следуя указаниям Дины, — а потом сразу направо. — Он повернулся к матери за помощью, но та откинулась на спинку и закрыла глаза. «Ну и хорошо, — подумал он, — пусть не вспоминает, как год за годом ездила тем же маршрутом одна».

Возле кладбища припарковаться было негде; водитель остановился как можно ближе к воротам и помог Реми поднять Ширин и пересадить ее в инвалидное кресло.

— Я пока покружу здесь, — сказал он, — а вы позвоните, когда вас нужно будет забирать.

Реми покатил Ширин к воротам. Она прикрыла глаза от солнца, и Реми мысленно отругал себя, что забыл ее солнечные очки. К ним подошел пожилой смотритель.

— Чем могу помочь? — спросил он и тут же радостно улыбнулся. — Мадам Ширин! Слава Богу. Рад, что вы живы и здоровы.

Ширин подняла голову и вгляделась в лицо стоявшего перед ней человека.

— Здравствуйте, мистер Пинто, — произнесла она. — Как ваши дела?

— Милостью Божьей я все еще здесь, мэм. А ваши?

— Как видите, я тоже еще здесь.

Пинто подошел к Реми.

— Позвольте, я повезу кресло, сэр, — сказал он.

В планы Реми не входило, что к могиле Силу их будет сопровождать пожилой охранник.

— Нет, не надо, — неуверенно произнес он. Но Пинто даже не шевельнулся.

— Дай ему чаевые, — проговорила Ширин на гуджарати. — В благодарность за предложение.

Ну разумеется. Реми смущенно и неуклюже открыл бумажник и достал пару хрустящих банкнот.

— Спасибо за вашу помощь, — произнес он.

— Благослови вас Бог, сэр. Показать вам место?

— Пинто, всё в порядке. Я помню дорогу, — резко осадила его Ширин.

— Конечно, мадам, конечно.

С первой минуты на кладбище стало ясно, что тут давно никто не бывал. Сорняки вымахали в человеческий рост, трава пожухла и побурела. Ни на одной из могил не было свежих цветов. Он не увидел вокруг ни души. Они брели по узкой тропинке, и Реми чувствовал, как в нем закипает гнев. Его брат заслужил лучшей судьбы. Его обделили и в жизни, и в смерти.

Ширин показывала дорогу, и они быстро нашли место захоронения Силу. На могиле стояло серое надгробие, и Реми ощутил новый прилив ярости.

— Погоди. У него даже нет собственного надгробия?

Ширин растерянно на него посмотрела.

— Нет. Всех четырех мальчиков похоронили вместе. Ты разве не помнишь? Я же говорила.

— Я… наверно, я забыл. — Он отвернулся, сморгнул слезы. — Значит, все эти годы, приходя сюда, ты не могла даже помолиться за сына на его собственной могиле?

— Реми, — тихо проговорила Ширин, — мне не надо было приезжать сюда, чтобы помолиться за сына. А другие три мальчика… они были сиротами. Я молилась и за них тоже.

— Это всё, конечно, прекрасно, мама, но… — Он осекся, не в силах слышать свой собственный разгневанный и разочарованный голос. — Ладно, знаешь что, — сказал он. — Давай закажем Силу новое надгробие. Мы могли бы…

— Нет, бета[124]. — Ширин покачала головой. — Пусть мальчики вечно покоятся вместе. Да и какая теперь разница? Думаешь, сколько еще раз я смогу прийти?

Печаль захлестнула Реми.

— Мамочка, я могу договориться с Первезом, и он будет привозить тебя сюда, когда захочешь. Я могу… — Он взглянул в ее печальные глаза. — Мама, я… — Но что он мог сказать? Она была права: в ее состоянии, по жаре, с такими пробками вряд ли она сможет часто посещать могилу.

— Так лучше, бета, — ласково проговорила Ширин. — Хорошо, что в последний раз я приехала сюда со своим вторым сыном. Я… мне теперь будет слишком грустно возвращаться сюда одной. После того, как мы побывали здесь вместе.

Он кивнул, признав, что она права.

— Реми, послушай. Давай… — Ширин остановилась и закашлялась.

— Хочешь воды?

— Нет. Всё в порядке, — прохрипела она.

«Дыши. Дыши», — взмолился он. Даже в некогда чистой Бандре воздух стал грязным.

— Реми, давай не будем портить этот день планами. Я… ты уже подарил мне то, что я не надеялась получить. Оба моих сына наконец вместе со мной. Мне хватит и этого подарка.

— Мы забыли цветы в машине, — вдруг вспомнил Реми. — Черт. Как же так? Давай позвоню водителю и…

— Оставь, — отмахнулась Ширин. — Силу и так знает, что мы здесь. Это лучше цветов. Подойди, Реми. Сядь рядом.

Реми присел на корточки возле ее инвалидного кресла. Ширин опустила руку ему на плечо. Через несколько минут странная тишина кладбища начала казаться ему невыносимой. Он наклонился вперед и начал голыми руками расчищать участок вокруг надгробного камня. Он яростно выдергивал клочки высокой травы и сорняков, и у него почему-то возникла ужасная ассоциация, будто он дергает за волосы Силу. Он резко остановился.

— Я… я не могу, — сказал он, и на глаза вдруг навернулись слезы.

Ширин понимающе на него посмотрела.

— Посиди спокойно, Реми. Не надо пытаться все исправить. Пусть останется как есть. Я тоже раньше все тут убирала. Но в этом нет нужды.

Они сели рядом. Полуденное солнце грело их лица. Рука Ширин лежала на плече сына. «Я мог бы тут вечно сидеть, — подумал он, — пустить корни, как эти сорняки, и быть счастливым, пока ее ладонь лежит на моем плече». Он ощутил, как проваливается назад во времена, когда их отношения еще не разладились, в дни полного доверия и безусловной любви, когда он прижимался к ней своим маленьким доверчивым тельцем, а она была его безопасной гаванью.

Пронзительный крик пролетевшей над головой птицы нарушил тишину. Реми поднял голову, и рука Ширин соскользнула с его плеча. Он наклонился вправо и достал из кармана записку. Взял маленький камушек и прижал ее к надгробию Силу.

— Что там? — спросила Ширин.

— Строки из поэмы Уолта Уитмена. Хочу оставить их для брата.

Реми закрыл глаза и наизусть прочитал:

Едва ли узнаешь меня, едва ли догадаешься, чего я хочу,

Но все же я буду для тебя добрым здоровьем,

Я очищу и укреплю твою кровь.

Если тебе не удастся найти меня сразу, не падай духом,

Если не найдешь меня в одном месте, ищи в другом,

Где-нибудь я остановился и жду тебя.

Открыв глаза, он увидел, что Ширин плачет.

— Прости, мама, — огорченно сказал он, — я не хотел тебя расстроить.

— Ты и не расстроил. Просто таким я тебя помню. Ты вечно сидел в своей комнате, читал или что-то писал. Помнишь свой блокнот в коричневом кожаном переплете? Я покупала его в книжном магазине «Кроссворд»[125]. Даже по тем временам он стоил очень дорого.

Реми даже взял этот блокнот с собой в Америку.

— А я и не знал, что это ты мне купила, — ответил он. — Я любил этот блокнот. До сих пор его храню.

— Я сказала твоему отцу, чтобы он подарил его тебе на день рождения от себя. Думала, так ты будешь больше им дорожить.

Похоже, Ширин не раз самоустранялась из их семейного любовного треугольника, добровольно вставая на второстепенные позиции и подталкивая его к отцу. Чтобы он не разрывался между ней и Сирусом, она назначила себя на роль антагониста их семейной драмы.

Реми вздохнул. Он не видел смысла вспоминать о прошлом: воспоминания ранили, как ядовитые дротики. Теперь история его матери обретет форму и смысл, только если он сам станет хорошим родителем. Он не мог изменить прошлое, но в его силах было построить будущее.

Им предстоял долгий путь домой; в любой момент могла образоваться пробка, а Реми не хотел рисковать. Он встал.

— Хочешь побыть одна, мама?

Ширин покачала головой.

— Нет, — ответила она, — но перед уходом давай дважды прочтем «Ашем воху»[126].

Он подождал, пока она начнет, и заговорил с ней в унисон.

— Ашем воху, вахистем асти, уста асти, — начали они, и Реми показалось абсурдным, что они произносят короткую зороастрийскую мантру на мертвом авестийском языке на католическом кладбище. С другой стороны, почему нет? Они же в Бомбее, где перемешались сотни религий и национальностей.

По пути домой Ширин повернулась к нему.

— Спасибо, — сказала она, — это был лучший и самый ценный подарок. Теперь, что бы ни произошло, я всегда буду о нем помнить.

Реми посмотрел в окно и сморгнул слезы. «Прошу, пусть с ней ничего не случится, — взмолился он. — Теперь, когда моя мама наконец ко мне вернулась».

Он долго не решался вновь на нее посмотреть.