За всю поездку Реми впервые выбрался в парк Приядаршини. Вставил в уши наушники, перешел на бег и пожалел, что не сделал этого раньше. Мимо пробежало несколько парочек; волосы женщин, стянутые в хвосты, ритмично раскачивались из стороны в сторону. Старики на лужайке занимались йогой и тайцзи. Вдали одинокий сборщик мусора бродил по большим валунам, служившим волноломами, то и дело нагибался и подбирал какой-нибудь пакет или бутылку. За ним тянулся огромный мешок, похожий на гигантский воздушный шар.

В первый приезд Кэти в Бомбей — они справляли здесь свадьбу — Реми привел ее сюда. Он так гордился этим большим благоустроенным парком с красивыми видами на море, аккуратными дорожками и высокими раскидистыми деревьями. Но Кэти этого не оценила. Ей понравилась пробежка, но она ничего не сказала об ухоженных дорожках и садах. Реми все понял по ее глазам: этот великолепный парк не шел ни в какое сравнение с парками, к которым она привыкла. А воды его любимого Аравийского моря казались мутными и серыми той, что привыкла любоваться искрящейся гладью Тихого океана. В утреннем воздухе висел смог.

Впрочем, благодаря отцу ее приезд прошел весело. На роскошном свадебном приеме в «Бомбей Джимхана»[118] Сирус с гордостью представил сноху гостям; Кэти блистала в темно-синем сари, которое ей подарила Ширин; потом по настоянию Сируса они отправились с ночевкой в священный город Удвада и заручились благословением для новобрачных, а по возвращении в Бомбей Сирус повел их на королевское чаепитие в «Тадж-Махал».

Реми сам не заметил, как ускорился, будто хотел сбежать от облака воспоминаний, несущего шокирующие откровения об отце и новую информацию, на обдумывание которой уйдут годы, а на понимание — и того больше. Его стопы отбивали быстрый ритм по парковой дорожке; и вскоре ему начало казаться, что сердце вот-вот лопнет; пот затуманил зрение. «Starman»[119] Дэвида Боуи сменился «Misty Mountain»[120] Фэррон, и энергичный ритм этой песни заставил его увеличить темп.

Он познакомился с творчеством Фэррон в первую зиму в Огайо и сразу полюбил ее музыку. По воскресеньям они с Кэти ставили ее альбомы на повтор и слушали их с утра до середины дня, пили кофе в постели, завернувшись в одеяло, и любовались метелью за окном. «Хорошее было время, — подумал Реми. — Дни, когда они просто жили, наслаждались музыкой, а будущее казалось полным возможностей».

Фэррон запела следующую песню, и, как всегда, тревожная мелодия отозвалась в его сердце дымной пустотой. Над головой вспорхнула птичья стая; он замедлил шаг и залюбовался прекрасным полетом. Хотя его мысли были далеко, он опешил, услышав строчку из песни: «Кем бы я была, если бы не умела петь?» Хотя Реми слышал ее много раз, сейчас она заставила его остановиться.

Бегущий позади человек чуть не врезался в него, но вовремя перешел на другую дорожку. «Осторожнее», — буркнул он, пробежав мимо, а Реми, все еще витавший в своих мыслях, махнул рукой в знак извинений. Он сошел с дорожки и задумался над словами песни.

Кто он теперь, раз поэтом быть перестал? Почему добровольно и так беспечно отказался от поэтического дара, ведь в детстве тот был его спасением? Десятилетиями Реми гордился, что бросил свои «детские забавы» и стал успешным бизнесменом. В первые годы их знакомства Кэти говорила, что хочет, чтобы он занимался только поэзией: мол, скоро она станет зарабатывать так хорошо, что хватит им обоим. Но эго не позволило принять ее предложение всерьез. Ему, эмигранту, важно было встать на ноги: будь он просто поэтом, он не смог бы смотреть Роуз в глаза, заявляя, что хочет жениться на ее дочери.

Все, что казалось неважным, пока они с Кэти сидели в его квартире с книжными шкафами от пола до потолка, — статус, деньги, одобрение окружающих — вдруг обретало огромную значимость, стоило ему открыть дверь и выйти на улицу. Там он сразу замечал пестрые торговые центры, предлагавшие приобрести американскую мечту; рекламные ролики, в которых утверждалось, что лучший способ заявить о вечной любви — купить самое броское обручальное кольцо с бриллиантом; новости, в которых репортеры взахлеб сообщали о буме на рынке недвижимости; и повсеместный стереотип — настоящий мужчина должен обеспечивать семью.

«Может, то же самое случилось с отцом?» — думал Реми, спускаясь к морю. Чем успешнее тот становился, тем важнее для него делался успех, и вскоре все, что вставало на пути его амбиций, включая собственного ребенка-инвалида, стало восприниматься как досадное препятствие. Что если, упаси Господь, ребенок Моназ родится инвалидом? Как отреагирует Реми?

Они с Кэти могли бы усыновить ребенка из Штатов, если бы хотели темнокожего малыша. Кэти предложила остановить выбор на Индии из благих побуждений: чтобы ребенок был похож на Реми. «Но если бы мы точно знали, что найдем белого ребенка в Америке, стали бы мы вообще связываться с Индией?»

Они с Кэти всегда гордились своими продвинутыми политическими взглядами: отправляли ежемесячные пожертвования в Центр по борьбе с дискриминацией, поддерживали разные прогрессивные инициативы. Почему же тогда не захотели усыновить чернокожего ребенка?

Реми знал ответ: в Америке тоже существовала кастовая система, и он успешно взошел на самый ее верх. Переехав в Штаты, он взял с собой привилегии, данные ему по рождении в Индии. Но в американской кастовой системе деление было еще более дробным. (Либералы этого не понимали, сваливая всех «цветных» в одну кучу. Пока Реми не переехал в Америку, он и представить себе не мог, что его однажды причислят к «азиатам».) Усыновив темнокожего ребенка, он окунулся бы в американский расовый котел, от которого все это время старался держаться подальше.

Последние отвратительные события в мире американской политики открыли ему глаза. Реми состоял в трех советах директоров, водил «Ауди», и под его начальством работали двенадцать белых американцев, но он все равно оставался эмигрантом. Из-за его светлой кожи его часто принимали за итальянца или грека, но все же… он не был белым.

Смуглый мужчина, белая жена с чернокожим ребенком: они бы привлекали внимание повсюду, даже незнакомцы в супермаркете смотрели бы на них и пытались разгадать загадку: как так получилось. Реми Вадия не хотел быть рекламой «Бенеттона» и — в лучшем случае — становиться объектом чужого любопытства, а в худшем — жестокости.

Реми вскарабкался по темным валунам, отгораживающим парк от воды. Взглянул на горизонт, где грязное утреннее небо сливалось с кромкой Аравийского моря. Он видел другие океаны, искристо-синие; это море напоминало их бедного родственника. И все же рядом с ним он ощущал небывалый покой. Бомбей чаще навевал ему чувства растерянности и смятения, но, как всякий местный житель, он ценил близость моря. Сколько вечеров он провел на берегу, любуясь заходящим солнцем, оставляющим на небосводе свой смазанный отпечаток. Сколько раз прогуливал колледж в сезон муссонов и сидел на парапете в районе Нариман-Пойнт[121], повернувшись спиной к городу, курил и сочинял стихи. Он повел свою первую девушку на пляж в Джуху и там в маленьком убогом пансионе лишился девственности. Говорят, у бомбейцев в жилах течет соленая вода. Даже прожив вдали от дома несколько десятков лет, Реми нет-нет да испытывал внезапное желание прокатиться по набережной и лишь потом вспоминал, что город, который он теперь называет домом, со всех сторон окружен сушей.

Он сел на валун и стал смотреть на приливные бассейны меж прибрежных камней. Дом. Вспомнились темно-зеленые хосты у него во дворе в Колумбусе; по весне он черенковал их и рассаживал в саду. Жаль, нельзя сделать с человеком то же самое: отделить черенки и рассадить в разную почву.

Сборщик мусора возвращался, ловко переступая с камня на камень. Ветер раздувал его целлофановый мусорный мешок. Он приблизился, и Реми заметил, что это совсем молодой парень, лет девятнадцати. Глаза скользнули по его чумазому лицу и поношенной одежде. Реми отвел взгляд.

Парень прошел мимо Реми и вдруг обернулся. Его глаза округлились.

— Сэр! — воскликнул он.

— Да? — раздосадованно ответил Реми: сборщик мусора закрыл ему вид и нарушил редкий момент уединения.

Парень улыбнулся.

— Вы же сын Сируса-сахиба, да? — Он ткнул себе в грудь. — Вы меня не помните?

Реми присмотрелся.

— Нет, — наконец ответил он. — Извини.

— Ничего, сэр, — ответил парень и покачал головой. — Я Раджеш. Мой отец по утрам мыл машину вашего папы. У вас же была голубая «Хонда-Сити», да?

— Да, — Реми не знал, что еще сказать. Сунул руку в карман и хотел достать бумажник. Может, пара рупий убедят паренька уйти.

Раджеш проследил за его жестом.

— О нет, нет, сэр. Я просто хотел поздороваться. Мне не нужны деньги. Прошу, передайте привет вашей матушке, сэр.

— Передам.

Паренек снова улыбнулся.

— Скажите, что я помню, как она угощала меня шоколадом всякий раз, когда мы с папой к вам приходили.

Реми кивнул.

— Обязательно.

— Ладно, сэр. Не буду вас тревожить. Просто я так обрадовался, когда вас увидел. Эта работа в муниципалитете — я же получил ее благодаря вашим родителям.

Реми стало любопытно.

— Они помогли тебе найти работу?

— Они оплатили мое обучение в школе, сэр. Лишь благодаря им я закончил ее. А сейчас в Мумбаи даже сборщикам мусора нужно среднее образование, сэр. Так что, можно сказать, без них я бы на работу не устроился.

— Мой отец умер три года назад.

Раджеш встревоженно нахмурился.

— Соболезную, сэр. Да, я знаю. Мне тогда было всего шестнадцать. Отец пришел домой и так рыдал, что мы уж решили, бабушка в деревне умерла. Но он плакал из-за мистера Сируса. — Он робко взглянул на Реми. — Вы меня не помните, сэр, но я вас хорошо помню. Когда вы с матерью вернулись с похорон, вся наша семья пришла принести соболезнования. Я это очень хорошо запомнил.

— Прости, не припомню такого, — туманно ответил Реми, а сам подумал: «Если бы ты знал, сколько у меня забот, мальчик, насколько мой мир больше твоего, ты бы понял, почему я не запоминаю такие пустяки». Впрочем, он тут же устыдился своих мыслей.

Он встал и протянул руку.

— Спасибо, что поделился воспоминаниями. Мне это очень важно. Передай отцу наилучшие пожелания.

Раджеш недоверчиво на него посмотрел, улыбнулся, вытер руки об штаны и пожал чистую ладонь Реми.

— Спасибо, сэр. Передам. — Он снова перекинул через плечо мешок с мусором и пошел прочь.

— Раджеш, — окликнул его Реми, нащупал бумажник и подошел к пареньку, осторожно ступая по камням. — Примешь этот маленький подарок в память о моем отце? Купи своим родным сладостей от меня.

Паренек сначала хотел отказаться, но потом принял деньги.

— Вы совсем как ваш отец, сэр. Точно такой же. Благослови вас Бог, и вашу матушку тоже.

Реми снова сел, но появление Раджеша нарушило ход его мыслей. Он потянулся за телефоном и отправил сообщение в группу, где состояли Гульназ, Джанго и Шеназ.

«Прошу прощения за вчерашний вечер, — написал он. — И за то, что поставил вас в неловкое положение».

Гульназ тут же откликнулась: «Не извиняйся. Ты поступил правильно. А мне было приятно со всеми повидаться».

«Спасибо, Гулу», — ответил он.

Телефон просигналил. Джанго написал: «Я на совещании. Созвонимся».

Через секунду ответила Шеназ: «Люблю тебя. Всё в порядке».

Реми горько улыбнулся. Он не заслужил таких хороших друзей. Впрочем, теперь ему казалось, что все в жизни досталось ему незаслуженно.

Реми посмотрел на часы. Черт. Он просидел на берегу намного дольше, чем планировал. Мама, наверно, уже встала.

Он начал карабкаться по валунам, и тут к нему пришла одна идея. На пути домой из парка он хорошенько ее обдумал. Меньше всего ему хотелось повторения вчерашнего: чтобы благие намерения вновь обернулись сокрушительной неудачей.

Он решил обо всем рассказать матери, преподнести ей эту задумку, как букет цветов, и заручиться ее одобрением. В этот раз она будет касаться лишь их двоих — и никого больше.