Реми предупредил Ширин, что вечером пригласит на ужин близких друзей. Та, кажется, огорчилась, но ничего не сказала. Он видел, как она борется с собой, знал, что ей не хочется им ни с кем делиться, но понимал, что, возможно, еще не скоро увидится с друзьями.

Гульназ с Хуссейном пришли в восемь, следом — Первез и Рошан. Реми как раз их знакомил, когда явились Моназ и Шеназ. Последняя принесла большое блюдо своих фирменных куриных котлет.

— Где Джанго? — спросил Реми.

— Ищет парковку. — Шеназ улыбнулась. — Велел передать тебе, чтобы налил ему выпить.

Моназ была в свободной хлопковой рубашке, но Реми приметил округлившийся живот. Интересно, заметила ли Гульназ? Они ей пока не рассказывали.

— Рад, что ты пришла, — прошептал он Моназ. Та неуверенно улыбнулась. — Не волнуйся, я не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Расставив закуски и напитки, Реми заглянул в спальню, где отдыхала Ширин.

Манджу приветствовала его кивком.

— Она проснулась.

— Мама, привет, — сказал он и зашел в комнату.

Ширин сонно ему улыбнулась.

— Я могу поужинать здесь. А ты иди, веселись с друзьями.

Он отчаянно покачал головой.

— Нет-нет, мама. Выходи к нам, хорошо? Это очень важно для меня.

— Если настаиваешь.

— Спасибо. — Реми повернулся к Манджу. — Помоги маме приготовиться к ужину и приводи ее в гостиную.

В дверь снова позвонили. В коридоре стояла Дина Мехта. Она выглядела напуганной — точь-в-точь как Реми себя чувствовал. Утром Кэти сказала, что не одобряет его задумку, что он ведет себя импульсивно и нерационально. Сейчас, глядя на Дину, он подумал, что, возможно, она права.

Дина зашла в гостиную, и повисла тишина. Друзья Реми с любопытством смотрели на пожилую женщину. Наконец Гульназ встала.

— Здравствуйте. Я Гулу. Заходите, садитесь, пожалуйста, — она уступила Дине свое место, точно та была хозяйкой дома. Реми заметил это, стряхнул оторопь и представил Дину всем собравшимся.

— Хотите выпить? — спросил он.

Дина покачала головой, но тут же передумала.

— Немного виски, — попросила она и недоверчиво посмотрела на Реми. Тот притворился, что не заметил.

Манджу привела Ширин. Три пары гостей и Моназ подбежали к ней; за столом остались только Реми и Дина. Дина, казалось, вот-вот лишится чувств. Ширин ее пока не заметила и, кажется, была рада увидеть друзей сына, но не Первеза и Рошан.

— Как ваши дела, Ширин, дорогая? — спросила Рошан.

— Лучше, — холодно ответила Ширин.

Дина привстала.

— Здравствуй, Ширин, — проговорила она.

Ширин ахнула. Повернулась к сидевшему с несчастным видом Реми и с укором посмотрела на него. Ее лицо ожесточилось.

Что он мог сказать? Его благородный замысел вдруг показался абсурдным и даже безрассудным.

— Отведи меня обратно, — велела Ширин Манджу, — немедленно.

— О нет, тетя Ширин, — возразил Джанго, — вы же только пришли! Посидите с нами немножко, а?

Ширин поджала губы. Ее взгляд метался от Джанго к Реми. «Скажи ему, — казалось, просила она. — Объясни, к чему весь этот спектакль».

Реми встал.

— Всем привет, — выпалил он. — Я… я хотел…

Гости растерянно повернулись к нему, и он потерял мысль.

— Немедленно, — разозлившись, повторила Ширин.

— Мам, подожди. Пожалуйста. Ради меня. Позволь мне объяснить.

Ширин бросила на Дину испепеляющий взгляд.

— Почему эта женщина в моем доме?

Реми откашлялся и сунул вспотевшие ладони в карманы. Посмотрел на Моназ — та сидела в недоумении.

— У меня был старший брат, — наконец выпалил он. — Он умер. Мой брат. Он был инвалидом. Отец поместил его в приют. Хотя его родители были живы-здоровы.

Ему вдруг стало нечем дышать. Повисло молчание; Дина побледнела, Ширин обмякла на стуле. Но Реми знал, что должен добиться справедливости для матери — публичного признания родственниками и друзьями, которые всегда ее осуждали. Это был последний шанс переписать историю, в которой отец играл роль многострадального мужа, а мать — капризной, сварливой, злой женщины, которая третировала супруга и сына.

— Гульназ, — он повернулся к подруге, — помнишь, несколько дней назад ты вспомнила, как мама отругала меня за отличный табель? Знаешь почему?

— Хватит, — отрезала Ширин и зажала уши. — Прекрати немедленно, Реми. Я тебе запрещаю.

Он подошел к Ширин, встал за ее спиной и опустил руки на ее хрупкие плечи.

— Всё хорошо, мама. Пусть узнают наконец. Что ты вытерпела. Как ты выжила.

Нервная энергия влекла его вперед; он не обращал внимания на их неловкость, на потрясенное лицо Дины и страдальческие стоны Ширин. Он слышал лишь собственный голос. Слова изливались горячим безудержным потоком, кипевшим от негодования и праведного гнева. Реми не замолкал. Он не стал упоминать о причастности Дины, чтобы не унижать ее перед всеми. Наконец договорив — он не знал, сколько времени прошло, — он повернулся к ней.

— Дина?

— Это правда, — кивнув, сказала она. — Всё до последнего слова. Единственное, о чем Реми не упомянул, — моя роль в этой трагедии. Это я устроила Силу в приют. Я напрямую виновата в его смерти. Ни один бог мне этого не простит.

Ширин вскрикнула, подняла голову и посмотрела на Дину.

— Ты не виновата. — Она говорила так тихо, что им пришлось напрячься, чтобы ее услышать. — Благодаря тебе мне разрешили навещать сына по субботам.

Лицо Дины исказилось.

— Ширин…

Две женщины, сидевшие в противоположных концах гостиной, смотрели друг на друга со слезами на глазах. Никто не шевелился и не произносил ни слова; все затаили дыхание. В какой-то момент Дина открыла было рот, точно хотела что-то сказать, но потом передумала. Ширин сверлила ее взглядом. Они говорили на понятном лишь им тайном языке, который никто из присутствующих расшифровать не мог.

Хотя встречу организовал Реми, теперь он чувствовал себя лишним и понимал, что больше не контролирует ситуацию. Сам он представлял исход своей речи в более радужном свете: думал, что собравшиеся зааплодируют Ширин, а может, Первез даже вскочит и признает, что надо было лучше за ней ухаживать. Он никак не предполагал, что все закончится молчаливым слезным общением двух женщин, любивших одного мужчину.

Реми встал, подошел ближе и сел на корточки напротив матери. Посмотрел на нее. Ему захотелось положить голову ей на колени. Он сделал все, что мог, подвел ее к этому моменту и освободил их. А главное — продемонстрировал Моназ разрушительность лжи.

Ширин оторвала взгляд от Дины и посмотрела на Реми. Его поразила холодность в ее глазах.

— Хочу к себе в комнату, — проговорила она. — Отведи меня.

Пристыженный Реми проводил мать в спальню. Он уже забыл, каким резким и холодным бывает ее голос.

Он присел рядом с ней на кровать. Их лица оказались совсем рядом.

— Ты хотел унизить Дину, и поэтому ее сюда позвал? Или смерти моей добиваешься?

— Мама, я… я хотел отдать тебе дань уважения. Тебе и твоим жертвам. Хотел, чтобы все узнали, какая ты на самом деле. Другой цели у меня не было, клянусь.

Она долго смотрела на него, а он чувствовал, как съеживается под ее пристальным взглядом.

— Я ничем не жертвовала, — наконец ответила она. — Я всеми силами боролась за него. «Жертва» подразумевает, что я отказалась от него добровольно.

— Боже, мама, я знаю. Думаешь, я этого не понимаю?

— Зачем ты ее пригласил?

— Дину? Чтобы она подтвердила мои слова. Если мне не поверят.

Ширин покачала головой.

— Нет. Ты привел ее, чтобы унизить. — Она отвернулась, потом снова посмотрела на него. — Хватит, Реми. Довольно боли и страданий. Понял? Мне не нужно признание. И не нужна их жалость. Дина тоже достаточно выстрадала. Нам всем досталось. Позови Манджу и иди к своим друзьям.

Реми растерянно на нее смотрел. Несколько дней назад она называла Дину ведьмой. Почему она вдруг передумала? А потом он понял: рассказав правду и увидев шок и отвращение на его лице, Ширин почувствовала себя свободной. Она вернула себе сына и больше ни в чем не нуждалась.

— Ты больше не выйдешь, мама? Не поужинаешь с нами?

— Я устала. Иди, веселись. Увидимся завтра.

— Спокойной ночи, мама. Прости меня. Я тебя люблю.

Она не ответила. Но когда он уже был в дверях, окликнула его, и он обернулся.

— Реми, — сказала она, — не смей очернять своего отца. Это мне не поможет. Помни: все мы стараемся как можем. Три года без Сируса научили меня этому.

Реми зашел в туалет, чтобы выиграть время и успокоиться. Вымыл руки, глядя на себя в зеркало. Заметил первую седину на висках. Он ощущал себя полным неудачником. «Все мы стараемся как можем», — сказала мама. Если и так, значит, этих стараний недостаточно. Он точно провалил самое важное испытание.

Он пожалел, что нельзя просто пойти спать и стереть из памяти воспоминания об этом ужасном вечере. Он хотел преподать Моназ важный урок: показать, что правда освобождает. Но, кажется, добился обратного эффекта.

Когда он вернулся в гостиную, Дина встала.

— Я пойду, — пробормотала она.

Реми взял ее за руку и умоляюще на нее посмотрел.

— Нет. Прошу. Умоляю вас, останьтесь.

— Но зачем? Я свое дело сделала.

Он виновато отвел взгляд.

— В том-то и проблема. Не хочу, чтобы вы решили, будто… Прошу, Дина, останьтесь и поужинайте с нами. Я… не знаю, о чем я думал. Позвольте вам возместить…

На ее лице мелькнуло понимание.

— Мой дорогой мальчик, ты так стараешься. Ты не виноват. Если это тебя порадует, я останусь.

За ужином Моназ села рядом с ним. Положила ему в тарелку кусок рыбы, и только потом — себе. Кивнула — мол, ешьте. «Она ведет себя так, будто мы с ней родственники», — подумал Реми и ощутил благодарность. Он полюбил эту девушку; доверив ему своего ребенка, она удостоит его небывалой чести. Он хотел, чтобы она это знала.

Гости старались поддерживать разговор. Хуссейн развлекал всех рассказами о ляпах своих учеников из школьных сочинений.

— Вчера один написал, что на раскопках археологи нашли черепки древних людей. Черепки! — Все рассмеялись, но вскоре снова воцарилась неловкость. Каждый по очереди старался оживить беседу, как будто та была знаменем, которое нужно было донести до финишной прямой.

Вечер закончился раньше обычного. Шеназ зевнула, и Джанго сказал:

— Она плохо спала последние пару дней. Чало[117], мы пойдем.

Дина тут же встала.

— У меня рано утром встреча. Рада знакомству.

— Водитель ждет вас внизу? — спросил Реми.

— Нет. У него выходной. Я вызову такси.

— Ерунда, — сказал Хуссейн. — Мы вас подвезем.

— Но вы не знаете, где я живу, — с улыбкой ответила Дина.

— Неважно, тетя. Еще не хватало садиться в такси в такой час.

Гульназ поднялась на цыпочки и чмокнула Реми в щеку.

— Завтра созвонимся, — она погладила его по спине. — Береги себя, ладно? Забудь, что было сто лет назад.

— Спасибо, Гулу, — прошептал он.

Подошел Первез и крепко обнял Реми.

— Соболезную, брат, — шепнул он ему. — Мы даже не догадывались. Мать ни слова нам не говорила. Бедная Ширин.

— Спасибо, — тоже шепотом ответил Реми. — Она очень сильная.

Кузен пристально на него посмотрел.

— Да. Мы… обещаем лучше о ней заботиться. В будущем. Ладно, мы пойдем. Но скоро еще поговорим, хорошо?

Пока другие расходились, Моназ собирала пустые бокалы. Шеназ вопросительно взглянула на племянницу.

— Ты идешь? — спросила она.

— Иди, тетя, — ответила Моназ. — Я через пару секунд подойду. Надо поговорить с дядей Реми.

— Подгоню пока машину, — сказал Джанго.

— Теперь я все поняла, — проговорила Моназ, когда они ушли. — Поняла вашу историю. — Она отвела взгляд и снова посмотрела на Реми. — В выходные я еду домой. Лучше рассказать им лично. А когда вернусь, давайте сразу уедем.

Он понимал, что должен быть благодарен, ведь Моназ отреагировала в точности как он надеялся. Но победа не принесла ему радости.

— Ты точно справишься? — спросил он.

Моназ пожала плечами.

— Думаю, да. Но справляться и говорить правду — это не вполне одно и то же, так ведь?

Реми приблизился и обнял ее.

— Ты самый замечательный человек из всех, кого я знаю, — пробормотал он.

— Неправда. Самый замечательный человек сейчас в соседней комнате.

Проводив Моназ, он заглянул к матери. Они с Манджу спали. Он зашел к себе в спальню, прилег, зарылся лицом в подушку и заплакал. Вцепился в простыню, совсем как в детстве, когда, несмотря на все попытки ожесточить сердце против колючих слов матери, он не выдерживал, срывался и плакал в постели. Тогда он часто фантазировал о том, что было бы, живи они с папой вдвоем. Как спокойно стало бы в квартире, как здорово было бы просто перешучиваться с Сирусом, не ощущая тяжести присутствия матери. А теперь… теперь ему хотелось ценить каждый миг, проведенный возле нее. Его возмущали несправедливость и невозможность исправить ужасный вред, нанесенный Ширин. В прошлое, как в опубликованную поэму, уже нельзя было внести правки.

«Но ты все еще здесь».

Голос в его голове прозвучал так отчетливо, будто кто-то рядом произнес эти слова вслух. Может, отец? Но отец умер. А с Кэти их разделяли двенадцать тысяч километров. Дина, Джанго и Шеназ ничего сделать не могли. «Есть только ты, — подумал он. — Лишь ты один можешь ей помочь».

Реми встал с кровати и тихо отворил дверь в комнату матери. Та лежала на боку, голова на приподнятой подушке — чтобы облегчить кашель. Манджу услышала его и открыла глаза, но Реми поднес палец к губам. Лег рядом с Ширин. Та шевельнулась; он легонько обнял ее за талию, и через миг она накрыла его руку своей ладонью.

Он проспал до трех часов утра, когда у Ширин случился новый приступ кашля. От пребывания в одном положении у Реми онемела рука, но ему было все равно. Он помог матери сделать несколько глотков воды. Растер ментоловой мазью ее шею и грудь, вспомнив бесчисленные эпизоды из детства, когда она сама так делала. Будто прочитав его мысли, Ширин произнесла:

— Ментоловая мазь и одеколон.

Он улыбнулся: их тайный язык общения, сладкий, как поцелуй.

— Лучшее лекарство, — ответил он.

Он подождал, пока она уснет, и вернулся в свою комнату. В следующий раз он проснулся в половине седьмого, а когда переоделся в футболку и шорты, уже рассвело.