Ты прилег, вернувшись домой с фотографией в рамке.

Я не думала, что увижу тебя снова, но однажды ты появился на пороге моей палаты. И теперь, хотя разлука неминуема, а может, именно по этой причине, я не хочу ни на секунду выпускать тебя из виду. Знаю, что скоро тебе придется вернуться домой, и когда это случится, ты заберешь с собой солнце. Придется мне смириться и с этим разочарованием, одним из многих в моей жизни. Но пока ты здесь, меня обуревают голод и жадность. Я не хочу делиться тобой ни с кем — ни с друзьями, когда те заходят в гости, ни с Глэдис и Манджу. Даже с торговцем фруктами, с которым ты перебрасываешься парой слов, когда он по утрам приносит апельсины.

Но сейчас отдыхай, мой мальчик. Я знаю, что ты в соседней комнате, и от одной лишь мысли об этом мне хочется жить.

В прошлый раз ты улетел домой в гневе. Каждый день мне приходилось спорить с собой: я не понимала, показывать ли тебе письмо Сируса. Болезнь отца принесла тебе столько горя, что я не могла отдать тебе это самое письмо, пока он был еще жив. А потом… В доме остались лишь мы вдвоем; половина нашей маленькой семьи. Другой половины не стало. Каждый день ты бегал по делам: то в банк, то в страховую компанию и Бог знает куда еще. Пытался привести в порядок отцовские документы. Впервые в жизни мы не ссорились: братья по оружию, объединенные общей утратой. Теперь ты все знаешь и, наверно, удивлен, почему смерть Сируса так меня сломила.

Ответ прост: я любила твоего отца. Точнее, я испытывала к нему весь спектр эмоций, на которые только способен человек: ненависть, любовь, злость, вину, печаль, сочувствие, раскаяние, сожаление. Бывало, тот или иной ингредиент этого коктейля выступал на первый план и затмевал прочие. Представляю, как сложно вам с Сирусом было жить с такой капризной женщиной, которая никак не могла решить, то ли ненавидеть мужа, то ли жалеть. Но, Реми, вообрази, как сложно мне было с самой собой!

Когда ты еще был подростком, я думала, что можно помочь тебе вспомнить, что раньше у тебя был брат. Казалось, это так просто: произнести несколько слов, подстегнуть память, разбить стеклянный колпак, под которым мы жили столько лет, и выпустить тайну наружу. Но я не могла. Ты сделал выбор. Поклялся в верности отцу и научился бояться меня и не доверять мне. Возможно, даже ненавидеть меня. Мысль об этом была как рука, сжимавшая мое бедное сердце.

Не стану лгать — иногда я поражалась твоей слепоте. Неужели тебе не было любопытно, зачем я каждую субботу езжу в церковь Богоматери Горной, на другой конец города? Почему отец никогда не ездит со мной? Почему я всегда возвращаюсь в дурном настроении? Я думала: неужели он совсем не помнит брата?

Вначале, когда мы только переехали в Бомбей, ты, бывало, спрашивал про своего бхай[106], но Сирусу всегда удавалось тебя заболтать. О, как умело он отвлекал тебя от боли, которую сам принес в наш дом! После переезда он взял отпуск на две недели и водил тебя по всему городу: в Музей принца Уэльского, сады Виктории, аквариум, пещеры Элефанта. Отвлекающие маневры Сируса были так же продуманны и сложны, как его инженерные чертежи. Силу бесследно стерся из нашей жизни. Мой отец теперь жил неблизко; мы переехали в новый многоквартирный дом, где нас никто не знал, и почти никто из наших родственников никогда не видел Силу.

Тебе, Реми, было всего три года, ты был чудесным умным мальчиком, и вся жизнь у тебя была впереди. Разве детей в этом возрасте интересуют рубцы на сердце матери?

Один раз — всего один — я едва не сказала тебе правду: в день, когда я поняла, что Сирус планирует отправить тебя в Америку.

— Ты спятил? — закричала я. — Я никогда не отпущу Реми. Ты уже убил меня однажды. Хочешь сделать это снова?

— Я же не прогоняю его навсегда. Он закончит университет и вернется.

— Ты лжешь. Лжешь! Много ты знаешь парсов, которые вернулись домой из Америки? Скажи.

Он пожал плечами.

— Реми не такой, как все. Он знает, что здесь у него хорошие перспективы. Когда он вернется, я помогу ему устроиться на любую работу, какую он только захочет.

— Сирус, прошу, — взмолилась я, — просто возьми его в свою компанию.

— Ширин, наш сын — творческий человек. Он хочет стать поэтом, а не инженером, как его отец, — мягко осадил меня Сирус. — Реми очень талантлив, его профессор мне так сказал.

— Я ему все расскажу, — ответила я. — Я расскажу ему о Силу. И о том, что ты сделал. Если ты отправишь моего сына в Америку, я больше не стану тебя защищать.

Страх промелькнул в его глазах. Но уже через секунду к нему вернулось самообладание.

— Делай что хочешь, — ответил он. — Я не позволю меня шантажировать. И не стану мешать Реми следовать зову сердца.

Сердце, сердце. Сирус готов был рискнуть твоим невозвращением, лишь бы дать тебе то, чего ты хотел. Его не страшили даже одиночество и утрата. А твое сердце хотело в Америку, как я и думала. И Америка твоих грез воплотилась в Кэти.

Увидев ее, я сразу поняла, что́ ты в ней нашел, и почувствовала, как она изменила тебя своей прямотой, широкой американской улыбкой и твердостью, слегка дрогнувшей от огромной любви к тебе. С подачи Кэти мой угрюмый, чувствительный, замкнутый сын превратился в открытого и уверенного в себе мужчину. Она дразнила и смешила тебя. Я так давно не слышала твой смех, спонтанный и расслабленный. «Кэти такая зажигалка, пап», — сказал ты Сирусу по телефону, а я не понимала, о чем речь, пока сама с ней не познакомилась.

Тогда я ощутила бескрайнюю благодарность. Мне нравилось, как игриво вы общаетесь, и даже когда вы окружили своей любовью отца, а про меня позабыли, мне ни капельки не было обидно. Я, неуклюжая, начисто лишенная обаяния, осталась за пределами вашей орбиты. Мой мир был очень узким; в отличие от Сируса, я не понимала шуток Кэти и чуждого мне культурного кода. Он же понимал все ее американизмы, глубокое любопытство и желание исследовать все нюансы бомбейской жизни.

В глубине души я всегда надеялась, что ты вернешься домой и женишься на хорошей девушке из парсийской общины, но теперь до меня дошло, что твой отец с самого начала планировал твой побег, и ты сделал все точно так, как он задумал: нашел американскую невесту и строил будущее на далеких берегах.

Даже когда у нас с Кэти случались стычки во время наших приездов в Колумбус, даже когда ты неизбежно вставал на ее сторону, а Сирус отчитывал меня за мое поведение, даже когда по ее настороженному взгляду я догадалась, что ты рассказал ей о своем детстве и наших с тобой отношениях, я отчасти была ей благодарна. Она была очень предана тебе, и я знала, что она тебя защитит. Даже от меня. Особенно от меня. Твоей неуклюжей матери, начисто лишенной обаяния.

После смерти Сируса я не смогла отдать тебе его письмо, хотя пообещала это сделать. Зачем? У тебя так много отняли: старшего брата, материнское внимание. Я решила: пусть у него останется хотя бы то, что помогло ему пережить детство, — крепкая, неослабевающая любовь к отцу.

Немного отдохнув, ты зашел в мою комнату. В твоих глазах — мягкость и понимание, каких раньше не было. Мне жаль, что эта перемена произошла по такой причине, но я рада. Я протягиваю руку.

— Сядь рядом, Реми.

Я откашливаюсь. Не знаю, что именно тебе вчера рассказала Дина, как приукрасила историю и о чем умолчала. Но я хочу, чтобы ты услышал обо всем от меня. Узнал о том, что я потеряла и что у меня украли; почему я всегда считала, что мой старший сын умер не случайно, а стал жертвой убийства.

Я хочу рассказать свою версию событий.

Четыре месяца я не знала, где Силу. Умоляла Сируса сказать мне, что случилось с моим первенцем, но он все время отвечал по-разному. В первый день просто сказал, что Силу теперь с людьми, которые ему помогут. Потом — что его усыновила семья иностранцев и увезла за границу на лечение. Затем — что он в приюте и там его лечат. Всякий раз он подчеркивал, что о нем хорошо заботятся — намного лучше, чем заботились бы мы.

Порой меня охватывал иррациональный страх. Один раз я сказала об этом вслух.

— Ты приказал его убить? — спросила я. — Ты убил моего сына?

— Ширин, ты в своем уме? Как ты могла даже подумать о таком?

— Не знаю, — ответила я и заплакала. — А почему тогда ты мне ничего не говоришь? Почему нельзя с ним увидеться?

Сирус обнял меня.

— Подожди еще несколько месяцев, — попросил он. — Ему уже лучше. Когда он поправится, мы его навестим.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Тебе, наверно, интересно, почему я сама не попыталась ничего предпринять. Поверь, сынок, пыталась. Однажды я взяла тебя с собой и поехала к своему отцу. Умоляла помочь, плакала и видела, как больно ему на меня смотреть. Но он был неумолим.

— Твой муж — хороший человек, — сказал он. — Я полностью доверяю его решениям. Бета[107], ты такая молодая. Не ставь крест на своей жизни. Силу навсегда останется ребенком. У тебя есть здоровый сын. Подумай о нем.

— Я пойду в полицию, — пригрозила я.

Отец ужаснулся.

— Что? Ты замужем за достойным честным человеком, — ответил он. — Хочешь опорочить его имя и пойти в полицию? И как они тебе помогут? Сама понимаешь, какой бред несешь?

Если даже мой родной отец и муж против меня сговорились, могла ли я надеяться, что безразличный инспектор, жующий табак и ковыряющий в носу, сумеет исправить ситуацию? Сирус держался так властно и убедительно, что ни один рядовой полицейский не устоял бы перед его влиянием и обаянием.

Я вернулась домой и слегла. Не вставала три дня. Прости, что не уделяла тебе внимание, Реми. Прости, что не смогла последовать совету отца и мужа и притвориться, что у меня только один ребенок. Дело не только в том, что я любила Силу; мне было невыносимо думать, что мир выбросил его, как грязный подгузник. Иногда мне казалось, что я одержимая, проклятая женщина с третьим глазом, иначе почему лишь я одна вижу его невинность и беззлобие, не обращая внимания на увечья? Временами у меня возникало ощущение, будто все вокруг сошли с ума, потому что не замечают его красоту. Но чаще всего я представляла, каково теперь Силу, если он думает, что я его бросила, что я тоже злюсь на него и презираю, и эта мысль причиняла мне такие муки, будто с меня живьем сдирали кожу.

А потом однажды утром я случайно зашла в спальню, когда Сирус говорил по телефону. Он сидел спиной к двери. Я хотела было уйти, но услышала имя сына.

— Скажи Дине, что я уже отправил чек за Силу. Деньги придут дня через два, — произнес он.

Меня затрясло, как от удара электрическим током. Я дождалась, пока твой отец уйдет на работу, и нашла в справочнике адрес Дины Мехты.

Я оставила тебя с горничной, хотя тогда боялась расставаться с тобой даже на пять минут. Когда я ушла, ты выбежал на балкон и стал кричать и звать меня. Горничная подхватила тебя на руки, а я помахала тебе и села в такси.

Офис Дины тогда находился на Ворли[108]. Я вошла в роскошную приемную; в глубине тянулся ряд кабинетов со стеклянными стенами. Даже тогда у Дины была успешная практика. Ко мне подошла молодая женщина.

— Чем могу помочь, мэм?

Я ее проигнорировала. Мой лоб пылал, щеки раскраснелись. Я ощущала в себе разрушительную силу; в меня будто демон вселился.

— Дина! — выкрикнула я. — Иди сюда и скажи, где ты прячешь моего сына.

Казалось, стены содрогнулись от моего крика; на меня уставились испуганные глаза. Младшие сотрудники, видно, решили, что я сейчас достану нож.

— Звоните в охрану, — прошептал кто-то.

Я повернулась на шепот.

— Охрана не нужна, — сказала я. — Просто скажите, где Дина? Где эта…

— Я здесь. — Дина ответила тихо, но я вздрогнула от неожиданности. Она стояла прямо передо мной. — Идем, Ширин. Поговорим наедине.

Она взяла меня за руку, и даже в своем обезумевшем состоянии я ощутила ее спокойствие, уверенность и, как ни странно, доброту. Она отвела меня в свой кабинет и закрыла дверь. Предложила мне кресло и сама села напротив. Она смотрела на меня с теплотой и сочувствием, но я все равно была настороже. Она открыла рот, но я заговорила первой.

— Где он? Где мой сын? Скажи, или, клянусь, я вызову полицию. Тебя арестуют за похищение, и я…

— Ширин, успокойся. Я… — Она подняла указательный палец, приказывая мне молчать.

Я сидела, ерзала, не знала что делать и смотрела на ее палец. Дина на миг отвела взгляд, а когда снова подняла на меня глаза, в них читалась решимость.

— Сирус меня убьет, — произнесла она, — но ты имеешь право знать.

Она подошла к столу и сняла трубку.

— Пусть водитель подгонит машину, — сказала она. — Пойдем. Я отвезу тебя к Силу.

По дороге в Бандру Дина объяснила, в каком затруднительном положении оказалась. Сирус пришел к ней и попросил помощи. Пообещал сделать крупное пожертвование, рассказал, что Силу бьет и кусает брата. Она никогда не видела его в таких расстроенных чувствах, он буквально рвал на себе волосы от беспокойства за твое благополучие. Он умолял ее воспользоваться влиянием на монахинь и устроить Силу в приют для сирот-инвалидов. Убедил ее, что это важно сделать до переезда в новую бомбейскую квартиру. Мол, тогда у нашей семьи будет шанс начать новую жизнь. Дина пыталась его увещевать, говорила, что он ошибается, но он не сдавался. Наконец она согласилась и отправила в аэропорт свою сотрудницу, чтобы та увезла Силу.

Она продолжала свой рассказ, но я ее уже не слушала. Я смотрела на ее красивый четкий профиль и думала: «Эта женщина по-прежнему влюблена в моего мужа».