Реми допил пиво и подозвал официанта.

На улицах было тихо. «Тихо по бомбейским меркам, — подумал Реми. — В Колумбусе это был бы час пик».

Манджу открыла дверь прежде, чем он сунул ключ в замочную скважину. Приложила палец к губам.

— Мадам только что уснула. Хотела вас дождаться, но я дала ей лекарство от кашля, а от него клонит в сон.

— Ничего, — шепотом ответил он. Все равно сегодня ему уже не хватило бы духу посмотреть матери в глаза.

Наутро он рано проснулся и сел за стол с чашкой чая. Манджу заглянула проверить маму и на цыпочках вышла из спальни.

— Она еще спит.

— Хорошо. У нее был трудный вечер.

Манджу сохраняла внешнюю невозмутимость, но Реми все же задумался, много ли она слышала вчера, заметила ли, что у него разбита губа, и почувствовала ли запах алкоголя, когда он вернулся домой. «Слуги знают о нас намного больше, чем мы о них», — подумал он. Окинул взглядом ее худое встревоженное лицо, волосы, заплетенные в тугую косу, обтрепанный воротник медицинской формы. Медсестры в США зарабатывали шестьдесят тысяч долларов в год и выглядели совсем иначе.

Узнав о существовании Силу, он проникся любопытством к стоявшей перед ним женщине. В детстве он часто слышал разговоры богатых отцовских друзей о бедах низшего класса — алкоголизме, домашнем насилии, наркомании. И думал: «У нас такого быть не может».

— Расскажи о своей семье, Манджу, — сказал он. — Ты замужем?

Она посмотрела на него, удивившись его внезапному любопытству.

— Да, сэр, — ответила она. — У нас есть сын, ему четыре года.

— Ача?[103] И как его зовут?

— Порош, сэр.

— Порош? Необычное имя. Никогда не слышал.

— Да, сэр. Отец мужа его так назвал.

— А чем занимается твой муж?

Манджу, кажется, смутилась.

— Сидит дома, сэр. Четыре месяца назад его уволили. А раньше работал на заводе, хорошо получал, сэр.

Реми вздохнул.

— Очень жаль. — Он подумал, что перед отъездом надо заплатить ей хорошую премию.

— С одной стороны, это хорошо, — продолжала Манджу. — Теперь один из нас дома и может укладывать ребенка спать. Раньше мы оба работали в ночную смену.

— Манджу, — сказал Реми, — сядь, пожалуйста. Тебе необязательно стоять.

— Ничего, сэр. Я привыкла.

Такова жизнь, подумал Реми. Представил жизнь Манджу как череду кадров: вот она стоит на работе, вот — в переполненной электричке по пути на работу, в длинной очереди за сахаром и рисом по талонам. Весь город полон стоящих женщин — они работают, ездят на работу, добывают себе пропитание, чтобы их сыновья могли перейти в школу получше, безработные мужья — купить бутылку пива, а дочери — поступить в колледж или хотя бы выйти замуж с приличным приданым. Вот на чем держится мир: на невоспетой армии стоя́щих женщин, которые страдают молча.

— Сейчас это необязательно, — Реми улыбнулся. — Посиди со мной, давай я за тобой поухаживаю и налью тебе чаю. В чайнике еще много осталось.

— Нет-нет, сэр, я сама! Отдыхайте. — Манджу выдвинула стул и села напротив. Глотнула чаю и спросила: — Наверно, в Америке всё по-другому, да, сэр? Там можно говорить с… такими, как мы. На равных и все такое.

— Манджу, — осторожно проговорил Реми, — ты — дипломированная медсестра. Ты прекрасно заботишься о матери. Ты умна. Ты профессионал своего дела. У меня в Америке свой бизнес, но я тоже много лет работал по найму, совсем как ты. Понимаешь?

Она кивнула, но Реми видел, что ему не удалось ее убедить. Его и самого эти красивые речи не убедили бы. Роскошная обстановка квартиры, где они сидели, опровергала его слова. Он представил квартиру Манджу — не квартиру даже, а убогую комнатушку в бедном чоуле с общими удобствами на несколько семей.

— Сэр, — серьезно проговорила Манджу, — если мой сын будет хорошо учиться, сможет ли он стать в Америке большим человеком?

Увидев в ее глазах надежду, Реми невольно отвернулся, боясь заглянуть в это чистое сияющее зеркало. Как объяснить ей суть эмиграционной политики? Как она отреагирует, узнав, что у матерей на границе отнимают грудных младенцев и запирают в клетках?

— Все не так просто, — пробормотал он. — Ты сама это прекрасно знаешь на примере брата. — Увидев печаль на ее лице, Реми добавил: — Но Индия развивается, Манджу. Может, твоему сыну и не придется уезжать.

— Тут слишком много проблем, сэр. Люди только и могут, что враждовать. Слишком много значения придают касте, религии, богатству. Влиянию. Человеческая личность тут никого не интересует.

Реми мрачно улыбнулся. На прошлое Рождество возле Университета штата Огайо группа белых подростков избила студента-азиата. Он всегда надеялся, что Индия со временем станет больше похожа на Америку, но, похоже, все происходило ровно наоборот.

— Ладно, — он решил перевести тему, — скажи, мама вчера сильно волновалась? После моего ухода. Она поела?

— Нет, сэр. Простите, я старалась. Но она отказалась.

— Ничего. — Реми посмотрел на часы. — Знаешь что? Пусть поспит еще часок. Пойду позвоню жене, а потом ее разбудим.

— Хорошо, сэр. — Манджу взяла их чашки. — Передавайте жене привет. Ваша мама очень хорошо о ней отзывалась.

Реми и не подозревал, что Кэти нравилась матери. Он удивленно покачал головой и пошел в свою комнату звонить жене.

У Кэти был усталый голос. Ей только что пришлось сообщить родителям шестилетней девочки, что у той рак костей. Он выслушал ее молча. Это был их ритуал: они всегда находили время выслушать рассказы друг друга о том, как прошел день, и, хотя их разделял океан, продолжали эту традицию.

— Но хватит обо мне, — наконец сказала Кэти. — Как у тебя дела? Как мама?

— Ей лучше, — коротко ответил Реми. Он не собирался нагружать Кэти своими проблемами по телефону, особенно после такого тяжелого дня.

— А как Моназ? Ты с ней разговаривал? Когда вы сможете улететь?

Он отвечал рассеянно, одновременно обдумывая, как и когда раскрыть Кэти его семейную тайну. У него самого оставалось много вопросов. Точно не сейчас.

— Реми, что случилось? — спросила она. — Ты как будто далеко-далеко.

— Так и есть, — усмехнулся он. — За двенадцать тысяч километров. — Кэти не рассмеялась в ответ, и он добавил: — Прости. Я просто устал. А еще мне очень тяжело видеть маму в таком состоянии.

Кэти вздохнула.

— Понимаю. Страшно представить, что когда-нибудь подобное случится и с моей мамой. Послушай, я уже говорила — я хочу, чтобы ты вернулся домой без сожалений.

— Спасибо, Кэт, — ответил он, а сам подумал: «Без сожалений? Черта с два». В данный момент вся его жизнь была одним большим сожалением.

Он отключился и заглянул в спальню Ширин. Манджу помогала ей встать с кровати. Реми взглянул на часы.

— Почти девять, — сказал он, — дневная сиделка должна была уже прийти.

— Глэдис предупредила, что сегодня опоздает, — ответила Манджу. — Ничего страшного. Я ее дождусь.

— Спасибо, — ответил Реми. Ему повезло, что он нашел не одну, а двух профессиональных и ответственных сиделок. Вместе Манджу и Глэдис были отличной командой.

— Доброе утро, — поздоровалась Ширин.

— Доброе утро, мама, — ответил он. — Хорошо спала?

Мама слегка шевельнула правым плечом.

— Чалта хай[104].

Она сидела, свесив ноги с кровати, и своим видом напомнила ему первые дни в больнице. «Неправда, — мысленно возразил он себе. — Она выглядит намного лучше, чем в первые дни после моего приезда». Он испытал минутное удовлетворение, но тут же снова приуныл. Что будет, когда он уедет? Неужели мать снова впадет в коматозное состояние, в каком он ее обнаружил?

— Ты застал Дину? — спросила Ширин.

— Что? Ах да. Застал. — Он уставился себе под ноги. — Она мне все рассказала.

Мать и сын многозначительно переглянулись, молча пообещав друг другу поговорить после ухода Манджу.

— Давай приведем тебя в порядок, — с улыбкой предложил Реми.

Ширин улыбнулась в ответ.

Его сердце наполнилось любовью. Так вот, значит, какая она, любовь: теплый прозрачный поток, смывающий все следы прежних обид. «Я свободен, — подумал он. — Боль, которую я носил в сердце все эти годы, теперь прошла». Всю свою жизнь он по глупости полагал, что любовь нужно демонстрировать, выражать и подкреплять словами и подарками. Но Ширин за один день преподала ему урок, полностью изменивший его восприятие: она показала, что любовь может принимать форму молчания. Одному Богу известно, чего ей стоило молчать все эти годы и хранить тайну, которая в одночасье настроила бы его против отца.

Он помог Манджу отвести Ширин в душ. Несколько лет назад Сирус отремонтировал ванну и, предвидя скорую старость, обустроил ее так, чтобы все было под рукой. «Несправедливо, что он заболел и умер так скоро», — подумал Реми, и ком в горле послужил подтверждением, что, несмотря на неприглядные открытия, он все еще любил отца. Он всегда боготворил Сируса и считал его образцом, к которому можно только стремиться. Но теперь вспомнил наставление из отцовского письма: «Будь лучше меня». И впервые в жизни подумал: я уже стал лучше тебя.

Он не мог понять, почему его родители не развелись после безвременной смерти Силу, как могли продолжать жить под одной крышей. Они вместе путешествовали, несколько раз приезжали в Америку в гости к Реми. Как им удавалось так долго притворяться?

С другой стороны, был ли у них выбор? Один их сын умер; оставалось лишь держаться вместе, чтобы защитить второго.

Реми вспомнил их поездку в Большой каньон в 2012 году. Тогда ему казалось, что родители были счастливы. В какой-то момент мама споткнулась, а отец вытянул руку и поддержал ее. Остаток пути он ее не отпускал. Они с Кэти даже переглянулись — так непривычно было видеть эту близость между Ширин и Сирусом.

«Человек — загадка, — подумал Реми. — Ну как его понять? Сложное, противоречивое существо, суть которого не сводится к сумме его лучших или худших черт».

Пришла Глэдис и накрыла им завтрак в комнате Ширин. Реми держал тарелку на коленях. Ширин поймала его взгляд.

— Что случилось? — спросила она и коснулась его нижней губы.

— Ничего, — ответил он. — Споткнулся и упал.

Ширин внимательно на него посмотрела и вдруг улыбнулась.

— Эта даакан[105] тебя не побила?

— Кто? — машинально переспросил Реми, хотя знал, о ком речь. О Дине Мехте. Которую его мать считала демоном и ведьмой и имела на то полное право. Он вяло улыбнулся. — Нет, мамочка.

Ширин помолчала немного и сказала:

— Я никого не ненавижу. Даже ее. У всех были свои причины.

Глэдис растерянно переводила взгляд с Реми на Ширин. Реми встал.

— Мне надо отлучиться по делам, — сказал он. — Вернусь примерно через полчаса. — Он чмокнул Ширин в щеку, пригладил ей волосы и вышел из комнаты.

В переулке в паре кварталов от дома матери находилась фотостудия «Типтоп». Реми достал из бумажника фотографию Силу, выбрал простую деревянную рамку, заплатил и попросил продавца вставить в нее снимок.

По пути домой он увидел уличного торговца, продававшего свежие кокосы, соблазнился и купил один. Торговец отрубил верхушку, вставил в кокос соломинку и протянул Реми.

— Мякоть будете? — спросил он, когда Реми допил сладкую кокосовую воду. Реми кивнул.

Лакомясь прозрачной мякотью, Реми заметил в просвете между двумя зданиями серую полоску моря. Море, молчаливый свидетель человеческих страстей в этом островном городе, всегда было там. Его повсеместное присутствие напомнило Реми о его первом приезде в Сиэтл. Сырым, туманным воскресным утром он вышел на пробежку, но, пока бежал, туман рассеялся; в какой-то момент он обернулся и увидел позади величественную заснеженную гору Рейнир, похожую на гигантского Будду или на самого Бога. Реми остановился как громом пораженный; он будто заглянул в глаза Господа. А тот факт, что гора все это время была там и наблюдала за ним сквозь завесу утреннего тумана, делал ее внезапное появление еще более мистическим.

Здесь же свидетелем было Аравийское море: оно наблюдало за его родителями, их человеческими слабостями и сверхчеловеческой силой и без всякого осуждения присовокупляло их сагу к другим семейным драмам, разыгрывающимся в многомиллионном городе.

Он заплатил торговцу кокосами и отправился дальше. Вот бы рядом был выход к морю: тогда бы он сел у его успокаивающих вод и обдумал вчерашние откровения, будоражившие его ум. Ему нужно было побыть наедине с собой, чтобы все переварить. И вместе с тем не терпелось вернуться домой к матери.

День выдался ясный, солнце разогнало смог, прижавший город к земле великанской пятой. На ходу Реми достал фотографию в рамке из бумажного пакета и вгляделся в черты брата. Его лицо отразилось в стекле; два образа наложились друг на друга. «Как символично», — подумал он.

Реми взял себя в руки и сдержал поэтический импульс. Превращать такое горе в символ казалось аморальным. Силу был реальным человеком, мальчиком из плоти и крови, который мог бы сейчас шагать рядом с ним по этой самой улице, если бы не несколько роковых секунд во время родов, когда ему не хватило кислорода. Ему было бы тридцать девять лет, и из-за поразительного сходства их бы все принимали за близнецов.

Реми чувствовал присутствие Силу рядом с собой, как чувствуют фантомные боли люди без рук и ног. Вчера вечером, когда голова шла кругом от всего, что он узнал, он сопереживал матери. Но теперь вдруг ощутил всю тяжесть собственной утраты. А ведь отец считал, что пошел на жертву ради него. Можно подумать, Реми, будь его воля, выбрал бы это разделение, эту ампутацию. Его лишили тени. Неудивительно, что в его характере всегда была какая-то невнятность и бессодержательность. Он прожил жизнь, даже не догадываясь, что у него отняли важную часть его «я».

Его тревожило, что у него совсем не сохранилось воспоминаний о брате. Некоторые его знакомые утверждали, что помнят себя в два — три года. Реми старался припомнить хоть что-то: смех Силу, его голос, даже боль от его укусов. Но память была чиста, как белый лист.

Засигналил телефон. На экране высветилось напоминание — пора проверить, не появились ли места на рейс. Когда Реми его ставил, мир был совсем другим. Он четко делился на два лагеря: отец, которого он превозносил и обожал, и мать, которую он боялся и презирал. Мальчик, травмированный жестокостью матери и ее изменчивым настроением, вырос и уехал от нее за полмира — вот как прежде звучала для Реми его собственная история.

А что теперь? Теперь он спешил домой к маме и мечтал провести с ней как можно больше времени. Теперь он хотел, чтобы она знала: он понял причину всех ее обидных жестов и ядовитых слов. Он простил ее; мало того, он сам просил у нее прощения.

Ширин сидела за обеденным столом и потягивала апельсиновый сок. В чистом хлопковом платье, пахнущая мылом и тальком, со стянутыми в маленький пучок волосами она напоминала куколку.

— Здравствуй, мама. Как ты?

Она потянулась к нему. Он подвинул стул.

— Лучше, — ответила она.

— Хорошо.

— Ты ходил гулять?

Он достал рамку и поставил на стол.

— Решил тебе кое-что прикупить, — сказал он. — Можешь поставить на комод и каждый день смотреть на Силу, пока лежишь в кровати.

Она повертела его подарок в руках, посмотрела на портрет Силу и положила рамку.

— Тут рамка всего на одну фотографию. А мне бы на две. Чтобы видеть обоих моих сыновей. По одному на каждый глаз.

У Реми задрожал подбородок. Он потянулся и обнял Ширин, чтобы она этого не заметила. Крепко прижал ее к себе, будто больше никогда не собирался отпускать. И почувствовал хрупкость ее тонких косточек, слабое биение сердца и обратный отсчет, приближающий ее смертный час.