Во второй раз Ширин забеременела случайно и, узнав об этом, три дня ничего не говорила Сирусу. Когда же наконец сказала, его лицо отобразило все бушевавшие в ней противоречивые чувства. Она присматривалась к мужу и думала: если он обрадуется, я тоже буду радоваться. Сирус слабо улыбнулся и обнял ее.

— Нам это нужно, — сказал он. — Обещаю, этот ребенок родится в лучшем роддоме Бомбея. Хочу, чтобы ты прямо сейчас поехала в Бомбей, на консультацию к гинекологу. Попроси отца порекомендовать хорошего врача. Завтра же куплю билеты на самолет.

— Врач сказал, что то, что произошло с Силу, — случайность. Этого больше не повторится.

Он крепко ее обнял.

— Конечно.

И всё же они решили не рисковать. Когда Ширин была на седьмом месяце, они с Сирусом, Силу и Ритой полетели в Бомбей и поселились в квартире у Фрамроза. Через несколько дней Сирус улетел в Джамшедпур, но звонил Ширин каждый день утром и вечером. А Ширин вдруг поняла, что скучает по своей жизни в Джамшедпуре. Она больше не общалась с друзьями по колледжу. Первое время терпела визиты отцовских приятелей, но заметила их нездоровый интерес к увечьям сына — они жалостливо кудахтали, раздавали идиотские советы, как «вылечить» Силу: съездить к мудрецу, сходить к астрологу, заказать молебен в католическом храме на Махиме, — и решила больше не принимать посетителей. Ей хватало общения со своим мудрым и серьезным отцом и заботы о ребенке. «О детях», — напомнила она себе.

За неделю до предполагаемой даты родов Сирус вернулся в Бомбей, получив разрешение работать в головном офисе после рождения ребенка. Ширин обрадовалась, увидев его, но не могла отрицать, что присутствие Сируса, встревоженные взгляды, которые он бросал на ее огромный живот, и его попытки сторониться Силу нарушили налаженный ритм последних двух месяцев. С ледяной ясностью она осознала, что роль матери отнимала у нее все время и энергию и исполнять роль жены сил уже не оставалось. Как не осталось и любви. При мысли об этом она заплакала, ведь Сирус был хорошим человеком и любил ее.

По сравнению с жуткими первыми родами вторые прошли очень легко. Как будто Господь решил справедливо воздать ей за два последних года. Все медсестры в родильном отделении сбежались поумиляться новорожденному: его идеальным губкам, длинным ресничкам, гладкой нежной головке, крошечным пальчикам на руках и ногах. Сирус осыпал его поцелуями и не хотел отдавать Ширин даже на кормление. Любовь ко второму сыну вспыхнула в нем мгновенно, и это было так очевидно, что Ширин пришлось отвернуться, чтобы не выдать ревность, которую она испытывала от имени своего первенца.

Ширин хотела назвать ребенка в честь своего отца, но Сирус присел на корточки возле ее кровати и улыбнулся.

— Помнишь гостиницу в Тулузе, где мы жили в медовый месяц? — спросил он.

Ширин с любопытством посмотрела на него.

— Да, но к чему ты это?

— Помнишь, как звали ее хозяина? Как дружелюбно он с нами общался и как мы были там счастливы?

— Конечно. Реми Арнетт. Замечательный человек. А что?

Сирус взял сына на руки.

— Посмотри на него. Ему подходит имя Реми. Давай назовем его так и, всякий раз глядя на него, будем вспоминать то счастливое время.

Парс из Бомбея, названный на французский лад? Одноклассники будут его дразнить, а слуги — коверкать имя. «Но ты же назвала первенца так, чтобы насолить мужу, — рассудила она. — Теперь пусть он сделает то же самое». Она отбросила сомнения; видимо, Сирус уже давно это спланировал и берег это имя как раз для такого случая. И, возможно, он был прав. Память о счастливых днях могла принести им удачу.

Она взяла малыша на руки и покачала его. Тот посмотрел на нее большими светлыми глазами: они были в точности как у Силу и всё же отличались.

— Добро пожаловать в мир, Реми Вадия, — сказала она.

В Бомбее Силу продолжали водить на терапию. Фрамроз нанял для внука одного из лучших реабилитологов в городе, и каждый день молодой врач больше часа бережно сгибал и разгибал ручки и ножки Силу, растягивал их и учил его ходить. Однажды Ширин пела трехмесячному Реми песенку и услышала, как Силу пронзительно завизжал. Она повернулась и увидела, как он встал на ножки, сделал три шага ей навстречу и повалился на пол. Сирус с Фрамрозом уехали в банк, и, завидев их машину, она сбежала вниз по лестнице и сообщила им эту потрясающую новость. Муж с отцом переглянулись и улыбнулись, увидев, как она радуется.

— Будем надеяться на лучшее, бета[88], — сказал Фрамроз.

Через несколько дней они улетели в Джамшедпур. Ширин была полна надежд. Она скучала по отцу, но радовалась возвращению домой. Жизнь снова вошла в привычное русло: Рита присматривала за Реми, а Ширин вместе с новым реабилитологом занимались с Силу, чтобы тот, насколько это возможно, смог делать все то же, что обычные дети. В полдень приходил повар и готовил еду, а после обеда Ширин с сыновьями ложилась спать. Под вечер она пила чай на диване в гостиной: Реми лежал у нее на коленях, а Силу сидел рядом. Иногда Силу протягивал руку и касался пальчиков ног или животика малыша; в этот момент сердце Ширин взмывало к небесам от радости, ведь ей казалось, что так мальчик проявляет братскую нежность.

Через несколько месяцев она решила, что можно оставлять мальчиков с Ритой одних, чтобы сходить в банк или в магазин. Потом начала гулять в соседнем парке четыре раза в неделю. Поначалу всю прогулку она места себе не находила и часто возвращалась домой раньше времени. Но Рита заверила, что у нее всё под контролем, и постепенно Ширин научилась наслаждаться минутами уединения и тишины. Иногда она приглашала на обед Жасмин: та спокойно относилась к увечьям Силу, а в Реми просто души не чаяла. Дядя Жасмин был умственно неполноценным, и с Силу она вела себя невозмутимо и буднично. Ширин это очень нравилось. Жасмин и Рита, похоже, были единственными, кто любил обоих мальчиков одинаково, и Ширин начала относиться к ним как к родным сестрам.

В первый день рождения Реми Ширин решила устроить праздник дома, но Сирус уговорил ее провести вечеринку в клубе «Юнайтед». Пусть организацией займутся другие, а мы просто отдохнем, сказал он. И добавил, что тогда сможет пригласить всех коллег и не волноваться, что Ширин придется готовить и убираться.

Сирус взял выходной, они отоспались и сели завтракать на балконе. Муж потянулся и спросил:

— Сколько нужно будет доплатить Рите за сегодня?

— За что? Хочешь взять ее с собой в клуб, чтобы присматривала за мальчиками?

— Нет, конечно, — ответил Сирус. — Она присмотрит за Силу, пока нас не будет.

— Ты хочешь оставить его дома с Ритой? В день рождения брата? — Ширин не поверила своим ушам.

Сирус гневно на нее посмотрел.

— Думаешь, ему не все равно? Он вообще не поймет, что у Реми день рождения. А большая толпа его только напугает. И разве Реми не заслуживает хотя бы один вечер побыть в центре внимания?

— О чем это ты? — дрожащим голосом спросила Ширин. — Я уделяю ему достаточно внимания.

— Ага, пока его брат не завопит или не заплачет. А тогда… — Сирус не договорил и покачал головой.

— Па. Па? — Реми вразвалочку зашел на балкон, будто догадался, что разговор о нем. Он пошел в девять месяцев, и Сирус безмерно этим гордился.

— В чем дело, малыш? — Сирус встал, подхватил мальчика и крепко его обнял. — Что нужно моему радже? — Он покосился на Ширин и ушел в гостиную, воркуя с сыном.

Ширин, как всегда, охватили противоречивые чувства. Сирус часто называл Реми раджой, принцем. Но кто же тогда Силу? Нищий? Похоже, что так, учитывая, как мало внимания ему доставалось от отца.

Тем вечером Ширин отправилась в клуб, затаив недовольство. Оно усилилось, когда она увидела, что Сирус пригласил на вечеринку всех менеджеров компании — тех самых людей, кого перестал звать домой после рождения Силу. Ширин смотрела, как муж хвастается Реми, гладит его по спине, расхаживая с ним по залу, приподнимает, чтобы начальник мог как следует его рассмотреть, смеется всякий раз, когда кто-то из женщин щиплет малыша за щечки и приговаривает: «О Боже, Боже, какой же ты милый!», и в ней закипала ярость.

Реми и впрямь выглядел очень мило в синем матросском костюмчике и крошечных белых кедах. Ширин гордилась ослепительной красотой сына, но испытывала столь же сильное чувство вины при мысли о другом своем малыше, оставшемся дома в пижаме. Она взглянула на часы. Интересно, чем занят Силу? Рита, наверно, усадила его в стульчик и кормит пюре с чайной ложечки. Научится ли он когда-нибудь есть как все? Месяц назад они попробовали дать ему нарезанную курицу, но сын подавился, и перепуганная Ширин раскрыла ему рот и достала еду. Силу, у которого были такие же красивые глаза, как у Реми, со слезами смотрел на нее, когда она разжимала ему челюсти и боялась, что он ее укусит — он всегда кусался, когда был напуган или злился.

Приглашенная группа заиграла песню «Stayin' Alive», а следом — «How Deep Is Your Love»[89]. Ширин начала подпевать. Глубока ли ее любовь? Глубже космоса. Глубже всех пяти океанов. Вот насколько она глубока. Обоих сыновей она любила одинаково, но Силу, пожалуй, чуть-чуть больше. Потому что он был принцем-попрошайкой, братом-изгнанником, которого родной отец отнес в лес.

Она смотрела, как Сирус подстраивается под шаг Реми. Мальчик держал отца за указательный палец. Мелькнула мысль: «Эти двое — единое целое, я им не нужна». Но она не обиделась; эта догадка освободила ее. Любовь к Реми всегда будет мерно гореть в ее сердце, как свеча, но любовь к Силу пылает жарко, как костер. Ширин вспомнила, что говорили монахини в католической школе: «Ступай туда, где в тебе есть нужда». У Реми и так будет все, чего он захочет; мир ляжет к ногам красивого, умного и здорового мальчика.

До недавнего времени Ширин сама принадлежала к этому привилегированному обществу. Отцовское состояние и ее собственные красота и ум расположили к ней мир, и тот казался благожелательным местом, удобным, как любимое мягкое кресло. Но сейчас, наблюдая, как муж гладит сына по головке — жест, от которого прежде у нее защемило бы сердце, — Ширин кое-что осознала: она как-то незаметно вошла в ряды изгоев и неприкасаемых, невидимых и тех, кого никто не хочет видеть. И если эти люди не замечали дух Силу и его прекрасное сердце за его увечьем, она не желала больше принадлежать к этому поверхностному обществу. Относясь к ее сыну как к недочеловеку, они оскорбляли и ее человеческое достоинство.

Она ничего им не должна, решила Ширин. Даже Сирусу. Она дала ему то, что он просил, — золотого мальчика, зеркало, в котором отражался его собственный идеальный образ. Красивого, любящего сына, который с рождения пленил отцовское сердце и мог компенсировать все утраты, постигшие Сируса, когда в его жизни появился первый ребенок. Все мнимые утраты, поправила себя Ширин. Сирус мог бы научиться любить Силу, если бы видел в нем человека, а не постыдную тайну.

Перед ней возник улыбающийся муж; она будто призвала его своими размышлениями. Должно быть, они отпечатались на ее лице, потому что на миг его улыбка застыла. Потом он, видимо, велел себе не обращать внимания на то, что прочел в ее взгляде, и взял Ширин за руку.

— Потанцуешь со мной? Мы так давно не танцевали.

Ширин хотела было отказаться, но его умоляющий взгляд ее переубедил. Сирус подвел ее к сцене и шепотом попросил музыкантов сыграть песню — «Save the Last Dance for Me»[90]. Музыканты посовещались и заиграли.

Они покачивались под музыку, Сирус нашептывал жене на ухо слова песни, и она чувствовала его теплое коньячное дыхание. Она расслабилась и прильнула к нему, прежняя обида растаяла. Ей хотелось, чтобы они забрали Реми и втроем вернулись домой, танцуя на облаке нежности и музыки; вошли, отпустили Риту, заперли дверь и остались все вместе, вчетвером, под одной крышей, как одна семья.

У Сируса было золотое сердце. Старая сваха так и сказала отцу: «Фрамроз, хоть весь мир обыщи, второго такого парня не найдешь. Поверь, у него золотое сердце». Она оказалась права: на первом свидании он подавал всем нищим, что встречались на их пути, и делал это как бы невзначай, будто давать милостыню для него было так же естественно, как дышать. В этом он был совершенно не похож на других мужчин, с которыми встречалась Ширин: те пытались произвести на нее впечатление, агрессивно отгоняя уличных попрошаек. Тем вечером они сидели на парапете Марин-драйв и любовались темными волнами Аравийского моря. Сирус не стал втихомолку придвигаться к ней и стесняться, как мальчишка, а прямо спросил: «Можно тебя обнять?» Она кивнула и через несколько минут, к своему удивлению, опустила голову ему на плечо.

Вот каким был человек, с которым она сегодня танцевала; он так сильно прижимал ее к себе, будто знал, что, если отпустит хоть на миг, она оставит его и убежит к своему первенцу.

По дороге домой Реми уснул на коленях у Ширин. Она поцеловала его сладкую макушку и ощутила прилив нежности. «Мой Реми, — подумала она, — всегда оставайся ярким солнечным лучиком». Ее Силу был бледной луной, а Реми — золотым солнцем. Все светила в ее галактике были на месте. Чего еще желать?

От этой мысли у нее поднялось настроение, и она положила руку на бедро Сируса.

— Тебе понравился вечер? — спросила она.

— Да, — ответил он и выждал немного. — А тебе, похоже, нет.

— Нет, нет, неправда. Мне все понравилось. Отличная была вечеринка.

Сирус оторвался от дороги и взглянул на нее.

— Правда? Тогда почему ты половину праздника сидела мрачная, будто только что овдовела?

Весь вечер он был таким ласковым, но сейчас Ширин вздрогнула, услышав его озлобленный голос. Что случилось с ее Сирусом, человеком с золотым сердцем? Не она ли виновата в этой перемене?

— Я… извини, — она запнулась. — Я не думала…

— Что выглядишь, как на похоронах? Все на тебя смотрели. И все заметили.

— Сирус, я старалась. Ты же знаешь, я застенчива. Я не экстраверт, в отличие от тебя.

— Что ж, может, я кажусь таким общительным, потому что приходится тебя прикрывать! Причем постоянно.

Она сморгнула слезы и уставилась в темноту за окном. Реми пошевелился, и она села удобнее, чтобы у него не завалилась голова.

— Опять молчишь. Как обычно, — процедил Сирус.

Ширин долго ничего не говорила. А потом ответила:

— Я не могу… не стану. Притворяться. Как ты. Что у нас нет второго сына. Я не позволю ему стать невидимкой. Я этого не допущу!

Сирус сердито вскричал:

— Всего один вечер. Один долбаный вечер без этого мрака и ужаса! Хоть ненадолго почувствовать себя беззаботными и молодыми. Насладиться обществом нашего другого ребенка! Вот о чем я просил.

— Мне жаль.

— Ты, кажется, забыла, Ширин. Ты — мать. И очень хорошая. — Сирус чуть не плакал. — А еще ты жена. Об этом ты совершенно не помнишь.

Ширин понимала, что все, что она скажет, приведет только к новому спору, и не стала даже пытаться его утешить. Муж хотел, чтобы она принадлежала ему всецело, как до рождения детей. Но прежней Ширин больше не существовало. Теперь она поделилась на части, и каждому из четверых мужчин в ее жизни принадлежал всего один маленький кусочек: один отцу, один мужу и по одному — каждому из сыновей. А если бы ей пришлось выбирать — если бы Сирус заставил ее выбрать, — она бы не колебалась ни секунды.

Сирус словно прочел ее мысли и, побоявшись давить на нее, замолчал. Остаток пути они проехали в тишине, нарушаемой лишь тихим дыханием Реми.