В первые месяцы после возвращения из роддома Ширин замечала, что Сирус старается наладить с сыном контакт. Он брал его на руки и играл с ним. Но Силу морщился всякий раз, когда отец доставал его из колыбели, и кричал до красноты. Ширин пыталась объяснить мужу, что Силу реагирует так на всех, что тут нет ничего личного, но муж очень расстраивался. Вскоре он уже прекратил попытки взять сына на руки, вернувшись с работы, и лишь смотрел, как тот лежит в колыбельке, и спрашивал: «Как малыш?» При этом часто уходил в другую комнату, не дождавшись ответа.

К вечеру Ширин так уставала, что приучила себя не обращать внимания на поведение мужа. Три месяца они спорили, надо ли нанимать няню. Сирус умолял найти кого-нибудь в помощь, чтобы у них появилось хотя бы какое-то подобие социальной жизни — например, чтобы они могли хоть иногда ходить в клуб. Но Ширин не хотела расставаться с сыном ни на минуту.

Однажды воскресным вечером в дверь постучали. Вошла пожилая католичка, которую звали Рита, и объявила, что она их новая няня с проживанием.

Ширин хотела было возразить, но Силу заплакал, и Рита тут же подхватила его на руки, потерла ему спинку и произнесла: «Ну тихо, тихо, маленький мужчина, успокойся». Она повернулась к Ширин.

— Вы каждый день массируете ему спинку? — уточнила она.

— Нет, — ответила Ширин. Ее никто не учил так делать.

— Это очень важно, — заметила Рита. — Видите? Вот так, круговыми движениями. Это улучшает кровообращение.

Ширин повернулась к Сирусу.

— Хорошо, — сказала она.

Когда Силу исполнилось полгода, приехал ее отец. Увидев внука, Фрамроз заплакал. Провел руками по спине и конечностям младенца, время от времени надавливая большими пальцами. «Ничего не поделать», — сказал он, закончив осмотр, и, хотя другие врачи говорили то же самое, услышав это от отца, Ширин разрыдалась.

Вечером Сирус и Фрамроз сидели за столом и выпивали. Отец сказал:

— Такое несчастье, дикра[86]. Лучше как можно скорее завести еще ребенка.

Ширин на цыпочках вышла из комнаты, пораженная отцовской жестокостью. Силу вовсе не был для нее обузой, как им всем казалось. Если бы они смогли увидеть его ее глазами: как он улыбался, когда пукал, как проницательно смотрел на нее, будто знал все ее тайны, каким прелестным казался в желтой шапочке, которую она ему купила. Лишь они с Ритой понимали, какое он сокровище.

Рита заменила ей Сируса, который часто ездил в Бомбей по работе. Ширин пару раз спросила, можно ли поехать с ним; предлагала остановиться у ее отца. Но Сирус, кажется, не слишком радовался такой перспективе: видимо, его пугали логистические сложности путешествия с ребенком-инвалидом.

Ширин знала правду: Сирус стыдился сына и не хотел, чтобы друзья и коллеги видели, кого он произвел на свет. Это осознание очень ранило. А еще в ней клокотала безмолвная злость на мужа. Ну зачем он притащил ее в этот захолустный городок? Случилось бы несчастье, если бы они по-прежнему жили в Бомбее? Знать это наверняка было невозможно, но Ширин не сомневалась, что бомбейские врачи более опытны и компетентны.

Однажды вечером Сирус вернулся с работы, поцеловал жену в щеку, поздоровался с Ритой и пошел в душ. Ширин сидела на кровати и ждала его. Он вышел из ванной комнаты с мокрыми волосами, в одном полотенце, и она вдруг спросила:

— О чем вы говорили с врачом, который принимал роды? С тем, который не хотел, чтобы я видела Силу, мою плоть и кровь?

— Что?

— Он сказал, что, если я посмотрю на него, мне будет тяжело с ним расстаться. Что вы тогда задумали?

Сирус покачал головой, натягивая пижамные штаны.

— Что за муха тебя укусила? Зачем заставляешь меня заново переживать худший день в моей жизни?

Ширин отпрянула, будто он ее ударил.

— Худший день? День рождения нашего сына — худший день в твоей жизни?

Он схватил ее за запястье и усадил рядом с собой на кровать.

— Ширин, прости. Я не то имел в виду. Прошу, джаан, не надо так. Ты должна понять. У меня было столько надежд на моего… нашего ребенка. Нашего первенца. Я несколько месяцев планировал, чем мы вместе займемся. Чему я его научу, как буду им гордиться, всем показывать. А у нас родилось такое. И это на всю жизнь.

Она отдернула руку.

— Скажи мне, Сирус, и не лги. Ты любишь его?

Сирус растерялся.

— Я… я не знаю. Не знаю, смогу ли полюбить. Я все еще в шоке, понимаешь? Дай мне время, Ширин. Попытайся понять. Мне нужно время. — Заметив, что его слова не убедили Ширин, он добавил: — Вспомни, чем я занимаюсь. Я инженер. У меня талант решать задачи. Но тут я ничего не могу исправить.

— Да нечего тут исправлять, — закричала она. — Его не надо исправлять! Он и так идеален, разве не видишь?

Сирус встал, неотрывно глядя на жену. Закусил нижнюю губу.

— Если ты считаешь его идеальным, я снимаю перед тобой шляпу, йаар[87], — наконец произнес он. — Но не стану врать. Я испытываю ужас при мысли, что надо возвращаться с работы домой. А вот раньше… — Он смахнул слезы и вышел из комнаты.

Пусть не спешит, подумала Ширин; он еще научится любить сына и видеть не увечья Силу, а его душу. Тем временем в ее сердце хватит любви, чтобы компенсировать равнодушие и презрение мира к ее ребенку. Теперь ее единственная задача — оберегать и защищать Силу. И она поклялась ее выполнить.