Через год после женитьбы на Ширин Сетна Сирусу Вадии предложили повышение по службе с переездом в Джамшедпур. Сирус состоял в руководстве металлургической компании «Тата Стил» и часто бывал в этом городе; он пытался пленить Ширин рассказами о его широких бульварах и зеленых парках. Джамшедпур был единственным городом в Индии, которым управляли не местные власти, а металлургическая корпорация, известная своей эффективностью и гражданской ответственностью.

Ширин, бомбейка до мозга костей, пришла в ужас.

— Как можно сравнивать это захолустье с нашим Бомбеем? Чем мне там целыми днями заниматься, пока ты будешь на работе? Я помру со скуки.

— Подумай, Ширин, — сказал Сирус. — Мне повысят зарплату на тридцать процентов. Жить там дешевле, а на работе дают много льгот. Говорю же, мы сэкономим столько, что через пару лет я смогу открыть собственную инженерную фирму.

Ширин сомневалась и пошла к отцу посоветоваться. Фрамроз с сочувствием выслушал дочь. А когда она договорила, сдвинул очки на переносицу и сказал:

— И какого совета ты от меня ждешь? Уйти от мужа?

— Папа! — воскликнула Ширин. — Конечно, нет. Я его люблю.

— Хорошо. Любишь — значит, должна за ним всюду следовать. Так принято в Индии, бета[82]. Я-то думал, мы с твоей покойной мамой тебя этому научили.

Ширин уехала в Джамшедпур с тяжелым сердцем, но через три месяца начала привыкать к ритму местной жизни. Супруги Вадия вступили в престижный клуб «Юнайтед», где вскоре познакомились с другими руководителями корпорации и их женами. Ширин сблизилась с Жасмин, супругой Бехрама, правой руки Сируса. Жасмин была добродушной, шумной и веселой, и вскоре женщины стали устраивать совместные обеды трижды в неделю. По субботам их мужья играли в клубе в бильярд. Ширин постепенно полюбила Джамшедпур, его удобную уличную планировку, тенистые парки и окружавшие город холмы.

Но больше всего она любила их просторное солнечное бунгало и раскинувшийся вокруг сад. У их садовника Джайпракаша был пятилетний сын Чоту; четыре раза в неделю Ширин учила его читать и писать. Она с упоением наблюдала за мальчиком, на лице которого расцветало радостное изумление, когда он понимал, что у него получается все лучше и лучше, и радовалась вместе с ним, когда он научился писать свое имя.

Узнав, что беременна, Ширин сразу представила, как будет читать сыну вслух, а он будет сидеть у нее на коленях и помогать ей переворачивать страницы, обдавая ее своим сладким дыханием. Почему-то она не сомневалась, что у нее родится мальчик; видимо, общение с Чоту так на нее повлияло.

Восторженный Сирус заявил, что ему все равно, какого пола родится ребенок, но если это будет мальчик, к двенадцати годам он научит его водить машину.

— А девочку не научишь? — со смехом спросила Ширин.

— Если родится девочка, я буду каждый день вплетать ей в волосы свежие цветы и научу ее танцевать. Вот так, — он закружил Ширин по комнате.

— Что за двойные стандарты. Девушка за рулем в Бомбее не редкость.

Сирус улыбнулся.

— Я научу своих детей водить, танцевать, свистеть, играть в крикет… я всему их научу.

— Арре, — ахнув, протянула Ширин, обращаясь к стенам. — Еще один ребенок не родился, а он уже говорит о нескольких.

— Ага, — Сирус кивнул. — У нас будет целая крикетная команда. Все красивые, как мама, и умные… — он поймал ее взгляд, — …тоже как мама.

Тем же вечером они пошли на ужин к Жасмин и Бехраму. По пути Сирус забежал в кондитерскую и купил традиционных индийских сладостей.

— Чтобы жизнь была сладкой, — сказал он и преподнес коробку Жасмин. — И в честь наших хороших новостей.

Вечером по пути к машине Ширин споткнулась о булыжник. Сирус метнулся ее поддержать.

— Осторожно, — сказал он, — ты носишь ценный груз.

— Боже, — Ширин рассмеялась и покачала головой, — можно подумать, я — один из твоих транспортировочных контейнеров.

Но Сирус не рассмеялся.

— Контейнеры перевозят металл, — ответил он, — а ты носишь самый хрупкий груз на Земле. Нашего ребенка.

Ширин закатила глаза.

— Ты все девять месяцев будешь со мной нянчиться?

— А ты что думала? — ответил Сирус. — Еще как буду.

Ширин планировала поехать рожать в Бомбей. Но за пять дней до намеченного отъезда планы поменялись.

Тихий день ничего не предвещал. Час назад ушел повар, Ширин осталась одна и читала, сидя на диване. Когда живот скрутило в первый раз, она решила, что у нее несварение. Во второй встала и приняла антацид. Но третий спазм был таким сильным, что она упала на диван. Замерла, положив руку ниже ребер и не зная, как поступить. «Не надо было есть дхансак, — подумала она, рагу из чечевицы и цыпленка получилось жирноватым. — Дыши, — велела она себе. — Дыши».

Глубокое дыхание ее успокоило, и она снова взяла книгу. Но со следующим спазмом дернулась от боли и выронила ее. Ширин вдруг испугалась. Телефон стоял в другом углу длинной гостиной, до него было очень далеко. Она почувствовала, как из нее хлынула жидкость, и посмотрела вниз. Брюки и диван залила влага: у нее отошли воды.

Ширин закричала, и не было этому крику конца. Боль и страх перемешались. Роды начались, а она была совсем одна и не могла дотянуться до телефона.

— Мемсахиб. Мемсахиб[83], — глухой мужской голос доносился будто издалека. Она повернула голову и увидела садовника, смотревшего на нее сквозь раздвижную стеклянную дверь.

— Мали![84] — воскликнула она и указала на живот. — Звони в скорую, немедленно! — Пот застилал ей глаза и мешал видеть.

Прошло несколько минут, хотя ей казалось, что часов. В дверь громко постучали. Ширин зажмурилась, моля, чтобы повар оставил дверь незапертой. Открыв глаза, она увидела Джайпракаша; выражение его лица ее напугало.

— Телефон, — запыхавшись, произнесла она и указала на аппарат.

Скорая приехала через полчаса. Боль была невообразимой.

Головка ребенка показалась еще до того, как Ширин ввезли в родовой зал. Она смотрела на незнакомые лица в незнакомой больнице и не могла понять, почему рядом нет ее врача и ее мужа. Потом повернула голову и увидела Сируса. Тот спешил к ней, вытаращив глаза, страх на его лице отражал и ее чувства.

— Ширин, все хорошо. Я здесь. — Он взял ее за руку.

Она закрыла глаза и застонала.

Она готовилась ощутить тяжесть ребенка, но не ощутила ничего. Ребенка не было. В темноте и тишине Ширин открыла глаза. Закричала. Подбежал Сирус с изможденным лицом и красными от усталости глазами.

— Ребенок, — выпалила она, — ребенок умер?

Он кивнул — да.

Потом покачал головой — нет.

— Плод жив, — ответил он.

Плод.

Плод жив.

Она не простила мужу, что он так его назвал.

Лицо врача было мрачным. Что-то пошло не так, сказал он.

Не так. Не так. Не так.

«Не так, не так, не так», — звучало в голове под аккомпанемент гулко бьющегося сердца. Все, что врач сказал после, просто плавало в воздухе вокруг — для нее это были отдельные слова, лишенные логики и смысла.

Применили щипцы. Пуповина обмоталась вокруг шеи. Кислородное голодание.

Голодание. Ее ребенок голодал.

— Я хочу его увидеть, — громко произнесла она. — Мне надо его покормить.

Врач и Сирус переглянулись.

— Лучше не надо, миссис Вадия. А то расставаться с ним будет слишком тяжело. Он в отделении экстренной помощи.

Но она уже вставала, не обращая внимания на отчаянные мольбы Сируса: «Не надо, джаан[85]».

Ее усадили в кресло-каталку и вывезли в коридор, наказав быть осторожной, чтобы швы не разошлись. Она проигнорировала их совет, как и боль.

Когда Ширин наконец его увидела, то сразу же отвернулась от синюшного перекошенного лица и скрюченных рук. Голову ребенка покрывали ярко-красные пятна, челюсть и руки выглядели так, будто попали под гигантский пресс.

Она сделала глубокий вдох, снова посмотрела на него и увидела идеальные крохотные ногти в форме полумесяцев. В груди защемило, будто маленькая мышь вонзила зубки ей в сердце. Она ощутила любовь. Со слезами повернулась к Сирусу.

— Он прекрасен, — сказала она и заметила, как он скривился.

В наказание за это она назвала первенца Сирусом. Так же, как человека, назвавшего ее сына плодом.