Реми сидел в гостиной с подрядчиком и обсуждал ремонтные работы в квартире. Требовалось починить потолок с осыпавшейся штукатуркой, покрасить стены во всей квартире и частично заменить плитку на полу.

— А главное, надо приступить срочно, — предупредил Реми. — Поставьте нас в начало списка, босс. Я щедро заплачу.

Подрядчик улыбнулся.

— Мне сказали, что вы приехали из-за границы, сэр. Наверно, хотите скорее вернуться домой?

Хотел ли он вернуться? И да и нет.

— Я здесь еще неделю минимум, — ответил он. — Планирую проследить за ремонтом.

Мама была слишком слаба и не смогла бы выполнять функции прораба. К тому же у него возникли другие проблемы с возвращением в Колумбус. Он никак не мог купить два билета на самолет даже бизнес-классом. Он попал в «горячий» сезон: тысячи индийцев возвращались в Штаты, навестив свои семьи на праздники.

Он также медлил с визитом к Дине и Первезу, чтобы утвердить новые договоренности. Впервые за всю его взрослую жизнь Реми получал удовольствие от общения с матерью. Бывало, она рассказывала истории из своего собственного детства, например вспоминала своего отца, которого очень любила, и эти рассказы утоляли давно мучившую его жажду, которую он сам так долго не замечал. Его дедушки и бабушки умерли до его рождения или когда он был очень маленьким. Ему хотелось узнать больше о своей семье.

Два дня назад за обедом Ширин призналась:

— Знаешь, другие хирурги в нашем городе ненавидели моего отца.

— Почему?

— Он разрешал пациентам платить ровно столько, сколько им по карману. Говорил, что стал врачом, чтобы помогать людям, а не обдирать их до нитки. Другие врачи боялись, что из-за него им придется снизить цены. — Ширин улыбнулась. — Но он был лучшим хирургом-ортопедом в городе, и никто не мог ему указывать. Однажды он прооперировал бедро человеку, который семь лет просидел в инвалидной коляске. Остальные хирурги не желали связываться с этим сложным случаем. А благодаря отцу тот человек снова смог ходить. Пациент был обычным сотрудником банка, но пришел к нам в дом и принес самый большой букет цветов, что я только видела в жизни. Мне было семь лет, но я до сих пор помню запах этих роз.

— Папа как-то сказал, что плакал как ребенок, когда дедушка умер, — припомнил Реми, накладывая себе окру[77]. — Даже когда его собственный отец умер, он так не горевал.

На лице Ширин мелькнуло выражение, которое Реми не смог расшифровать.

— Да, — наконец произнесла она. — Мой папа любил твоего отца как родного сына. Они были очень близки.

Через час после ухода подрядчика в дверь позвонили. На пороге стояли улыбающиеся Моназ и Шеназ. Они принесли бутылочку с краской для волос, массажную ванночку для ног и коричневый бумажный пакет.

Моназ придумала устроить Ширин преображение, увидев ее старую фотографию, где у мамы еще были темные волосы. Реми проводил их в комнату к Ширин; Моназ обняла ее и объяснила, зачем они пришли. Ширин удивленно посмотрела на Реми, но возражать не стала; видимо, ей не хотелось расстраивать девушку, которая явно была в восторге от предстоящей процедуры. Они с мамой сильно сблизились. На днях Ширин снова упомянула, что после возвращения из Америки Моназ может пожить у нее в гостевой комнате.

— Давай, бабуля, — сказала Моназ, — будешь снова молодой. И почувствуешь себя намного лучше, когда мы закончим.

Реми сбегал в аптеку за лекарствами для матери. А когда вернулся, его встретила Глэдис.

— Мадам в комнате, — сказала она. — Просила, чтобы вы к ней заглянули.

Он зашел и ахнул. Мама стала такой же, какой была в его юности. Она сидела на краешке кровати. Моназ и Шеназ сделали ей педикюр, подстригли и покрасили волосы. Помогли принять душ и надеть чистое платье.

Ширин закатила глаза.

— Эти две чокри[78] от души повеселились, пытаясь превратить тыкву в Золушку.

Реми видел, что Ширин довольна преображением, хоть и позволяет себе самоуничижительные реплики.

— Ну что за ерунда, мама, — проговорил он. — Ты потрясающе выглядишь. — Он повернулся к Шеназ. — Даже не знаю, как вас благодарить. Вы сотворили чудо.

— Это все Моназ, — сказала Шеназ. — Она у нас волшебница. — Она обняла племянницу.

Реми попросил их остаться на обед, но они отказались.

— Я обещала угостить Моназ обедом в «Медной трубе»[79]. Потом у нас прием у гинеколога. А после я поведу ее по магазинам. Нужна новая одежда для путешествия в Америку.

— Не надо. Кэти купит ей все, что понадобится, когда мы приедем, — возразил Реми и вдруг поймал себя на внезапной мысли. — А я не… вы не хотите, чтобы я сходил с вами к врачу?

Шеназ покачала головой.

— Мы справимся.

Моназ поцеловала Ширин.

— Скоро увидимся, бабуля, — сказала она.

«Кажется, она с нами уже породнилась», — подумал Реми. А почему нет? Эта девушка вот-вот преподнесет им самый драгоценный подарок в мире.

— Приходи, когда хочешь, — ответила Ширин. Ее голос был слаб, и Реми нахмурился. Сеанс красоты явно ее утомил.

— Мама, может, вздремнешь до обеда? — предложил он после ухода гостей.

— А ты не проголодаешься? — спросила Ширин, и Реми уловил в ее голосе инстинктивную материнскую тревогу. Почему ему всегда казалось, что она его не любит? Может, все эти годы он ошибался на ее счет? Или сейчас заблуждается? Возможно, это было временное прекращение огня и вынужденное перемирие, спровоцированное кризисом. Он не знал, можно ли доверять чувствам.

— Я подожду, — тихо ответил он, а сам пошел на кухню и съел пару крекеров.

Они поздно пообедали в столовой. Реми помог Глэдис убрать посуду и вернулся посидеть с матерью. Глэдис подала парсийский хлебный пудинг; Ширин попробовала один кусочек и сказала:

— Несладкий.

— Боже, Хема и так положила побольше сахара, — изумилась Глэдис. — Вы едите слишком много сладкого, мадам, это вредно для здоровья.

— Глэдис, — сказал Реми, — всё в порядке. Прошу, давайте ей всё, что она попросит. Может, добавить немного карамельного соуса? Подогрейте его примерно полминуты.

Его тоже беспокоило количество сахара в рационе Ширин. Но на его глазах мать буквально воскресла из мертвых. Пару недель назад он и помыслить не мог, что будет обедать с ней в ее квартире.

— Позвольте мне, — сказал он, когда Глэдис вернулась с подогретым соусом. Он полил им пудинг.

— Ты больше не любишь сладкое? — спросила Ширин. — Помню, ты был таким сладкоежкой.

— Люблю, — ответил Реми и похлопал себя по животу. — Но у меня растет живот. Кэти заставляет следить за весом.

— Не говори глупости. Ты пошел в моих родственников. Мой отец был еще худее тебя. А вот Вадии… — Она закашлялась, глотнула воды и покосилась на него. — У твоего отца брюшко появилось после пятидесяти.

Реми кивнул.

— Я должен спросить, — сказал он после секундной паузы. — Почему ты перестала разговаривать? Рошан сказала, это случилось еще до того, как тебя перевезли в больницу.

Ширин так долго молчала, что Реми стало не по себе. Их восстановившаяся связь все еще была очень хрупкой.

— Прости… — начал было он, но Ширин покачала головой.

— Я плохо себя чувствовала, — сказала она. — Я была так слаба и дышала с трудом. Любое действие давалось с усилием. Даже говорить было тяжело.

— Понимаю, — ответил Реми.

— Но дело не только в этом, — продолжила Ширин. — Что мне было говорить? Все меня покинули. Ты звонил все реже и реже. И я решила: хватит с меня этого мира. Хватит с меня разговоров.

— Ты решила?

Ширин выпятила губу, и Реми вдруг представил ее маленькой девочкой лет семи.

— Это случилось не сразу… Даже не знаю. Да и никто не знает.

— Мам, а ты чувствовала, что я был рядом в больнице? В те первые дни?

Ширин взглянула ему в глаза.

— Перестает ли сердце чувствовать, как бьется?

Через два дня пришла Гульназ и снова отвезла Реми в храм огня, а потом осталась на обед. После ее ухода Реми лег вздремнуть, а проснувшись, сел за ноутбук и несколько часов общался со своей командой маркетологов насчет рекламной кампании для медицинского центра Уэкснера. Отправил письмо Эрику, поблагодарил за работу над проектом и пошел в комнату матери. Было около семи вечера; Ширин и Манджу сидели на балконе. Как только он вошел, Манджу поднялась и скрылась на кухне. Реми занял ее место напротив Ширин, и они стали смотреть на темнеющее небо. Вдали поднималась луна, но ее частично загораживали дома.

— Какой красивый вечер, — сказал Реми.

Ширин улыбнулась, но ничего не ответила. В обед она была намного бодрее; Гульназ расшевелила ее своей постоянной болтовней. Реми уже привык к этим периодам разговорчивости и молчания, к приливам и отливам ее энергии.

— Понравился обед? — спросил он.

— Она славная девочка, — ответила Ширин.

— Да. — Реми теребил руки. — Ты не против гостей? Ничего, что я приглашаю друзей?

Ширин пожала плечами.

— Гульназ рассказала, что в детстве часто приходила к нам по выходным и мы вместе делали уроки. А я и забыл. Они с родителями жили в «Норман-билдинг», помнишь?

Ширин посмотрела на него и моргнула.

— Помню.

Реми поежился. «Она знает, — подумал он. — Помнит о случае, о котором говорила Гульназ. Почему я один ничего не помню?» Между ними повисла напряженная тишина.

— Куда вы ходили? — Ширин говорила так тихо, что Реми пришлось наклониться, чтобы ее услышать.

— Сегодня? В храм огня. Гульназ настояла.

— Папа иногда видел ее там. Однажды пригласил на обед. — Ширин улыбнулась, ее губы вытянулись в тонкую линию. — Естественно, в тот день у меня даже не нашлось чем ее угостить. Одни сэндвичи с чатни.

Она в здравом уме, подумал Реми. В больнице Ширин казалась хрупкой, как выброшенная на берег ракушка. Но выяснилось, что в этой ракушке еще полно жизни, воспоминаний и эмоций.

— Гульназ наверняка не возражала, — заметил он. — Ты лучше всех готовила сэндвичи с чатни.

Ширин встрепенулась.

— Ты помнишь?

— Конечно, мама. У меня слюнки текут при одной мысли об этих сэндвичах.

— Отведи меня на кухню. Я тебе приготовлю. Я…

— Мам, да расслабься ты. Давай через пару дней, ладно? Когда немного окрепнешь. Ужин у нас уже есть.

— Я сделаю до твоего отъезда. Обязательно сделаю, пока ты еще тут.

— Хорошо, — Реми подыграл ей, хотя знал, что ей будет сложно даже натереть кокос для чатни.

— А ее пускают в храм огня? — вдруг спросила мать. — Ее муж не парс. Мусульманин к тому же.

Реми по-прежнему было непривычно слышать, что мать разговаривает полными предложениями. Хорошо, что он привез ее домой.

— Моя жена тоже не парсийка, — ответил он. — И меня всегда пускали.

— Это другое. Ты мужчина. Для мужчин другие правила.

Реми покачал головой.

— Ох уж эти двойные стандарты. В общем, ее пускают без проблем. Священник говорил с ней как со старой знакомой.

Ширин нахмурилась.

— Фардун. Да этот старый плут пустит в храм самого сатану, если ему хорошенько заплатят.

Злоба, резкая смена настроения — вот и вернулась прежняя Ширин. Дастур показался Реми приличным человеком. Все знали, что священники бедны и живут за счет пожертвований в дополнение к скудному жалованью. Может, Фардун даже не в курсе, что Гульназ замужем? Как бы то ни было, это совершенно их не касается. Реми ощутил вкус желчи и попытался перевести разговор на нейтральную тему.

— А ты когда в последний раз была в храме огня?

— Я? Я туда не хожу. Раньше я просто молилась дома. Я перестала ходить в храм еще до твоего переезда в Америку, забыл?

— Мы же всегда ходили в Навруз.

— В Навруз и на твой день рождения. Это было важно для твоего отца, вот мы и посещали храм Банаджи в Форте два раза в год. А я сама никогда в храмы не ходила.

Реми задумался, не с этим ли обстоятельством было связано отчаянное желание Сируса привить ему веру. Может, его отец боялся, что Реми пойдет по стопам матери, хоть и бессознательно? Но мать была верующей, в отличие от него самого. Сколько Реми себя помнил, она ежедневно посвящала молитве целый час перед ужином.

Почему Первез и Рошан не привезли маме в больницу молитвенник? Она нашла бы в молитве утешение. А почему ему не пришло в голову сделать то же самое? Реми стало совестно. Если даже он об этом не подумал, разве мог Первез догадаться привезти «Авесту»[80] женщине без сознания? Она бы даже не смогла читать.

— Я сейчас, — сказал он.

Он подошел к шкафу в комнате матери, открыл его и вспомнил, как в детстве ему не разрешали трогать ее молитвенник. Ширин всегда хранила его в недоступном месте. Однажды она застала Реми в своей спальне; он стоял на табуретке и пытался дотянуться до верхней полки шкафа. Когда она вошла, он напрягся, приготовился вытерпеть как минимум шлепок, но она лишь сняла его с табуретки и погрозила ему пальцем. Унижение из-за того, что она его поймала, напрочь отбило любопытство к содержимому шкафа, и он никогда больше не пытался туда забраться.

Теперь же Реми легко дотянулся до верхней полки. Нащупал стеклянный пузырек — нераспечатанную бутылочку одеколона. Некогда золотистая жидкость потемнела от времени и стала медно-коричневой. Сколько лет она хранила этот флакон? Он вспомнил, как летними ночами лежал в родительской кровати с высокой температурой; как пылало в лихорадке его тщедушное тельце, а мама прикладывала ко лбу прохладную тряпицу, смоченную в одеколоне и воде со льдом. Мама верила, что этим старым проверенным методом снимается жар, да он и сам использовал его, когда она лежала в больнице. Реми поставил одеколон на прикроватный столик и стал искать молитвенник.

Он сразу нашел его и достал с полки. Из книги выпала бумажка, и Реми наклонился ее поднять. Это оказалась его фотография, маленькая, как на паспорт, но в комнате было так темно, что рассмотреть ее в подробностях он не смог. Реми включил свет. На фото и впрямь был запечатлен он, но как-то странно, искаженно. Скрюченные руки, изуродованный рот. Глаза в точности как у Реми, но взгляд затуманился, будто в этом ребенке погас весь внутренний свет. Пока Реми изучал снимок, у него возникло чувство, будто он смотрит на свое отражение в мутном зеркале и никак не может его разглядеть. Он растерянно перевернул фотографию. «Силу С. Вадия, 6 лет, — гласила надпись на обороте. — 5 янв. 1986 года». Почерк принадлежал матери.

Реми растерянно заморгал. Мальчик на фотографии был на два года старше него. Но кто он? Может, кузен, которого он никогда не встречал? И почему мама хранила его снимок в молитвеннике?

Силу. В ту ночь в больнице она звала Силу. Реми встряхнул молитвенник, надеясь, что из него выпадет еще что-то, что сможет объяснить его находку. Например, его собственная фотография или записка. Что угодно, лишь бы избавиться от неприятного холодка, расползающегося по телу. Но между пожелтевших страниц больше ничего не нашлось.

Он медленно вышел на балкон. Взошла луна и осветила лицо Ширин; та сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на лунный диск, который будто расспрашивал ее о чем-то. Вдали прибой разбивался о камни. Неподвижно застывшая на балконе мать напоминала призрак; увидев ее, Реми остановился как вкопанный. Внезапный ужас охватил его, а глубоко в душе засело дурное предчувствие.

Реми покачал головой. «Не придумывай, — упрекнул он себя. — Наверняка всему есть простое объяснение». Калека на фото, должно быть, был его дальним родственником, а его бедная несчастная мать обратилась к Ширин с просьбой помолиться о чудесном выздоровлении сына. Именно поэтому фотография мальчика оказалась в молитвеннике. Его собственную фотографию мать никогда бы туда не положила. Он был одарен всеми жизненными благами; его не коснулась беда, исказившая лицо этого бедного мальчика.

Но все же, когда он сел рядом с Ширин, его сердце бешено колотилось, а к горлу на миг подкатила тошнота. Он растер ладони и показал ей фотографию.

— Мама, — как можно спокойнее начал он, — кто это?

Ширин взглянула на снимок и снова повернулась к небу. Ее лицо ничего не выражало.

Реми подождал, а когда понял, что она не ответит, ощутил обиду и нарастающую злость.

— Я спросил, кто это, — повторил он напряженным от обиды голосом. К глазам подступили слезы. — Мама, прошу. Я имею право знать. Кто этот мальчик? — В голосе зазвучали капризные нотки, которые он так ненавидел.

Ширин медленно повернула голову и посмотрела на него. В свете луны ее взгляд обрел невиданную прежде глубину. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, еще немного помолчала. Откашлялась и сказала:

— Забудь об этом, сын. — А потом добавила: — Зря ты приехал.

Реми охватил внезапный необъяснимый страх: будто чьи-то руки схватили его и окунули в мутное море.

— Что ты такое говоришь? — выпалил он. — Зря приехал куда? Домой, с тобой повидаться?

Ширин кивнула.

— Пусть лучше ты будешь ненавидеть меня, чем его, — сказала она.

Он снова вспомнил странное письмо отца. «Прости меня. Будь лучше меня», — написал Сирус. Имеют ли его слова отношение к этому мальчику? В больнице он попытался расспросить мать о письме, но ответом был лишь ее пустой взгляд, а после приезда домой Реми уже не стал допытываться, почему она не передала ему письмо.

Реми встал и опустился на колени, умоляюще глядя на мать, эту снежную королеву.

— Мам, прошу, — со слезами взмолился он, — умоляю. Расскажи мне все. Взгляни на фотографию, мама. Взгляни.

Пытаясь унять дрожь, он поднес к ее лицу фотографию, держа ее двумя руками. Но лицо Ширин напоминало непроницаемую маску.

Наконец, когда прошло уже довольно много времени, она провела рукой по его волосам.

— Мой Реми, — сказала она, — у тебя всегда были такие шелковистые волосы. Будь у меня дочь, даже у нее не было бы таких.

Он стоял на коленях с закрытыми глазами и боялся шевельнуться, а Ширин продолжала гладить его по голове. Он вспомнил, как она делала то же самое, когда он болел или приходил с детской площадки с разбитыми коленками. Он чувствовал нежность материнских рук, лишь когда был уязвим или болен. В остальное время она редко к нему прикасалась; только, бывало, щипала его, когда никто не видел, и грозила пальцем.

— А почему ты не родила дочь? — через некоторое время спросил он.

— А зачем? — ответила она. — Зачем мне дочь, когда у меня было двое прекрасных сыновей?

После признания Ширин, видимо, разволновалась; ее дыхание участилось, и она закашлялась. Реми поднес ей воды, помог попить и растер ей спину, а у самого волосы встали дыбом. Он знал, что ее легкие всё еще не до конца очистились, и все же у него возникла догадка, что этот приступ кашля — притворство, что так она хочет заставить его забыть о словах, соскочивших с ее языка. Его бросало и в жар, и в холод, он дрожал от нетерпения и одновременно окаменел от шока. Двое сыновей? Двое прекрасных сыновей? Кто же этот второй сын, которому нашлось место в ее сердце? Неужели калека с фотографии? И где он сейчас? Кажется, у мамы в голове что-то перепуталось, замкнуло, и она решила, что дальний родственник, несчастный ребенок, похожий на Реми, на самом деле ее сын. Ее второй сын. Точнее, первый, если верить дате на фотографии. Если у Реми на самом деле был старший брат, разве мог он об этом забыть? Разве могли родители утаить такое? Папа всегда говорил, что они не просто отец и сын, а лучшие друзья, у которых нет друг от друга секретов.

Реми откинулся на спинку стула. Завтра, когда мама отдохнет, он еще раз спросит ее про фотографию. Возможно, с утра ее память восстановится, наверное, она что-то напутала из-за лекарств. Завтра он узнает, кем на самом деле приходится ей мальчик с фотографии. Наверно, это сын какой-нибудь бедной вдовы из парсийского чоула[81]; много лет назад она, должно быть, приходила к родителям и просила помощи в оплате расходов на лечение сына-калеки. И Сирус согласился выписать ей ежемесячное пособие. А Ширин из уважения к бедной женщине сохранила фотографию ребенка и пообещала каждый день за него молиться. Реми же в это время сидел в соседней комнате, чтобы вдова не видела сильного, здорового мальчика и не завидовала… Реми и незнакомый мальчик: два примера того, как по-разному может повернуться жизнь.

Он поднял упавшую фотографию и внимательно ее рассмотрел. Странно, у мальчика были точно такие же брови, как у него: изогнутые, почти девчачьи. Их глаза были одинаковой формы и цвета, но у больного мальчика взгляд был отсутствующий. Реми спрятал снимок меж страниц молитвенника.

— Его звали Сирус. Я звала его Силу. Это мой первенец.

— Мама, не говори ерунду, — сказал Реми. — Ты путаешься. Сирусом звали твоего мужа.

Ширин резко повернулась к нему.

— Ни одна мать не забудет своего ребенка. Даже если весь мир потребует.

«Ну точно лекарства, — подумал Реми. — А может, у нее опять жар?» Он наклонился и потрогал ее лоб. Он был прохладный.

— Сын, — хрипло произнесла Ширин, — я не хотела, чтобы ты знал. Но ты сам скоро станешь отцом. Пора тебе услышать правду о твоей семье. — С этими словами она заплакала, что спровоцировало очередной приступ кашля.

Зашла Манджу и дала Ширин ложку йогурта, чтобы успокоить горло. Ширин перестала кашлять, а Реми наклонился и взял костлявую руку матери.

— Ты всегда был таким ласковым, — она снова посмотрела на луну. Собиралась с духом? Сложно сказать.

Когда она наконец к нему повернулась, ее глаза были ясными.

— У тебя был брат, — сказала она. — Старше тебя на два года. Его нарекли в честь отца, но мы называли его Силу.

У Реми перехватило дыхание.

— Расскажи мне о нем, — тихо попросил он. — Пожалуйста. Расскажи мне все.