Бомбейцы замерзали: внезапно наступили холода. Все надели свитеры и шерстяные шапки. Реми усмехнулся, увидев Хему в сари, натянутом поверх вязаного свитера. Она жаловалась на бараф — лед, — хотя в тропическом городе льда никто отродясь не видал. Он с улыбкой достал телефон и показал ей фотографию, где они с Кэти расчищали дорожку после метели. Хема посмотрела на него как на космонавта или инопланетянина.

Он пригласил на обед Гульназ, и та тоже пришла в свитере. Термометр показывал двадцать два градуса — семьдесят два по Фаренгейту, как подсказал Гугл. Реми наслаждался прекрасной погодой и радовался, что сбежал от суровой зимы в Огайо. Но Гульназ в ужасе уставилась на него, когда он открыл дверь в одной футболке.

— С ума сошел? — ахнула она. — Ты же замерзнешь! Или у тебя в Америке мозги свернулись?

— Добро пожаловать, Гульназ, — ответил он. — Мне совсем не холодно. Семьдесят два по Фаренгейту же, тепло. В Огайо сейчас пять.

— Что за заморский Фаренгейт, а? Скажи, сколько это по Цельсию, чтобы все нормальные люди тебя поняли! — Гульназ зашла в гостиную. — Почему у вас, американцев, вечно всё на свой лад? Вы даже на метрическую систему не перешли!

Реми улыбнулся.

— Вот почему хорошо быть единственной в мире сверхдержавой, дорогая.

Гульназ огляделась.

— А где твоя мама?

— У себя в комнате. Хочешь зайти поздороваться?

— Сейчас. — Гульназ взяла его за руку. — Скажи, как ты? Как у вас дела после возвращения домой?

Реми задумался. С одной стороны, с мамой стало проще. Она охотнее общалась. Он радовался, что не приходится ездить в больницу и стоять в пробках в час пик. Он нанял дневную сиделку, Глэдис, которая была дружелюбна и знала свое дело. Моназ часто заходила после занятий и рассказывала о своих профессорах. Иногда оставалась до ужина и делала уроки в гостевой комнате, а потом присоединялась к ним. Реми с матерью радовались ее визитам.

С другой стороны, Реми не хватало больничной суеты, разговоров с родственниками других пациентов, с медсестрами и врачами, что приходили проведать Ширин. Он постоянно тревожился, что мать снова заболеет и придется везти ее в больницу по запруженным улицам, где никто никогда не пропускает скорую, потому что на проезжей части попросту нет места. Их большая квартира была спокойной, тихой и удобной, правда, по вечерам он перестал ходить к Джанго и расслабляться за выпивкой и беседой. Вместо этого он теперь приглашал друзей к себе на обед или на чай.

— Чалта хай, — ответил он Гульназ расхожей бомбейской фразочкой, — всё нормально, более-менее. Справляемся.

— Тебе одиноко?

Реми удивился ее проницательности.

— Да, конечно. Я скучаю по своей жизни. По Кэти.

— А мама? Как вы общаетесь?

Реми пожал плечами, не зная, на что намекает Гульназ. В детстве их отношения с друзьями и одноклассниками основывались на общих интересах: крикете, увлечении лимериками, фильмами и популярной музыкой. Ему бы не пришло в голову обсуждать с ребятами свои семейные проблемы. Но Гульназ жила за три дома от него, пока в шестнадцать лет не переехала с семьей на Хьюз-роуд. Неужели всей округе было известно о его натянутых отношениях с матерью?

— Реми, — сказала Гульназ, — я не допытываюсь, йаар[71]. Просто… не знаю, помнишь ли ты, но однажды — кажется, дело было в третьем классе — я зашла к вам в субботу, а твоя мама только что вернулась домой. Кажется, она ездила в Бандру. И я… как бы это сказать…

— Что? Что-то случилось?

Гульназ с любопытством посмотрела на него.

— Ты правда ничего не помнишь?

Он покачал головой.

— Извини. Не помню.

— Она… ты хвастался, что по итогам семестра стал первым в классе по успеваемости. Помнишь, мы с тобой всегда соревновались, кто лучше учится? Твой табель лежал на столе. Будь у меня такие хорошие оценки, моя мать угощала бы джалеби[72] весь район… Но Ширин…

— А что Ширин?

— Она очень на тебя разозлилась. Сказала, что ты выпендриваешься и должен быть скромнее. Я… я никогда не забуду этот случай, это было так странно. Другие родители всегда гордились нашими достижениями.

В памяти Реми что-то шевельнулось, как червячок, но он не был уверен, что воспоминание не ложное, что слова Гульназ его не спровоцировали.

— Я правда не помню, — ответил он.

— А я очень хорошо это запомнила, — сказала Гульназ. — В комнату еще зашел твой папа и очень рассердился на твою мать, а потом повел нас в «Кайлаш» есть мороженое. И праздновать твои успехи. Так он сказал.

— Похоже на него, — ответил Реми. — Не знаю, почему мать так разозлилась. Но да, она вечно повторяла, что надо быть скромнее. Может, боялась сглаза. Вот только суеверной она не была… Ладно, все равно это было давно.

— Конечно, — поспешила согласиться Гульназ. Она подошла к Реми. — Я просто хочу сказать, что ты мне как брат. Если тебе что-нибудь понадобится, пока ты в Бомбее, ты попроси, ладно? Я заботилась о родителях до самой их смерти. Я знаю, как это тяжело.

— Спасибо, Гулу. Ты всегда была очень ко мне добра. И совсем не изменилась.

— Арре, я уже старая. В моем возрасте уже не меняются.

— Прости, что не поддерживал связь. Плохой из меня друг. Не хочу оправдываться, но жизнь такая, совсем времени нет…

— Ради всего святого, Реми, прекрати. — Гульназ серьезно на него посмотрела. — Я всегда понимала, почему ты решил забыть о своей жизни в Индии. Мы с дядей Сирусом часто виделись в храме огня, он передавал мне все твои новости. Он очень тобой гордился.

— Отец всегда рассказывал о встречах с тобой. Он так им радовался.

— Я любила дядю Сируса, — призналась Гульназ. — Помнишь, как он собирал всех соседских детей и водил в китайскую забегаловку?

— Да. Хорошее было время.

— А ты сам туда ходишь? Бывал с тех пор, как приехал?

— Где? В китайской забегаловке?

— Нет, дурачок. В храме огня.

— Нет, я… — Реми покачал головой. — Ты же знаешь, я не религиозен.

— Но хотя бы носишь седре и кошти[73]?

Реми замялся; Гульназ смотрела на него так серьезно, что ему стало не по себе.

— Я ношу седре. Очень удобная пижамная рубашка. А кошти, если честно, у меня даже нет.

— Ясно. — Гульназ не пыталась скрыть разочарование. Но потом вдруг повеселела. — Пойдем. Я куплю тебе новый кошти в магазине при храме. Заодно вознесем благодарность за выздоровление матери.

— Сейчас? А как же обед?

Она отмахнулась.

— Мы мигом вернемся, йаар. Мой водитель высадит нас у самого входа. Пойдем.

— Гулу, да не надо, — запротестовал он. — В этом нет нужды.

Гульназ встала перед ним, скрестив руки на груди. Реми покачал головой, удивляясь, что планы так резко изменились. Он проверил, как мама, и зашел в спальню за бумажником. Перемена в поведении подруги его обеспокоила. Он надеялся, что чувство вины из-за того, что Гульназ вышла за мужчину другой веры, не превратило ее в религиозную фанатичку.

В машине Гульназ были тонированные окна. Они приглушали яркие краски Бомбея, и город по пути в храм выглядел почти благожелательным.

— Помнишь Черепаху? — спросила Гульназ. — Умер в прошлом году. Машина сбила.

— О нет, — Реми ахнул. Черепаха, местный попрошайка, считался чем-то вроде достопримечательности их квартала, когда Реми был маленьким. Соседский мальчишка дал калеке это прозвище, и оно прижилось. Черепаха родился с короткими отростками вместо рук и ног и с их помощью передвигался по городу, сидя на деревянном скейте. Каждое утро он приезжал на автобусную остановку; там кто-то из пассажиров переворачивал его на спину, и Черепаха лежал лицом вверх и благодарил всех, кто бросал мелочь в стоявшую рядом металлическую чашку. В конце дня за ним приходила женщина. Иногда Реми видел, как они пересекали улицу: женщина вытягивала руку и просила машины остановиться, а Черепаха проезжал мимо на своем скейте. Реми так и не узнал, кем приходилась Черепахе эта женщина. Матерью? Женой?

— Господи. Как давно я о нем не вспоминал, — сказал он.

— На самом деле его звали Сукендар, — ответила Гульназ. — Я только несколько лет назад об этом узнала. Я устроила его в приют для бездомных. Он старый уже стал. Но ему там не нравилось. Говорил, что скучает по уличной суете. Остановка стала его домом.

Эти ежедневные столкновения представителей разных социальных классов и попытки людей вроде Гульназ улучшить жизнь бедных стали отличительной чертой Бомбея. В этом городе от бедности было не спрятаться нигде, тут не было закрытых престижных кварталов, как в Кливленде или Огайо. Люди жили спина к спине, а в тени сверкающих небоскребов вырастали трущобы и самострой. И хотя обеспеченные граждане постоянно жаловались на неудобства, причиняемые им обитателями трущоб, время от времени какой-нибудь добрый человек брал под крылышко семью бездомных, покупал детям одежду, а то и обеспечивал все семейство питанием.

— А как ты узнала его настоящее имя? — спросил Реми.

— Взяла и спросила, — ответила Гульназ. — Мне надоело просто ходить мимо. Годами я, по сути, его игнорировала и считала себя хорошим человеком, потому что всегда давала ему милостыню. Но однажды просто села рядом, и мы разговорились. Помнишь старый фильм, «Месть и закон»[74]? Он знал его наизусть, слово в слово, каждую сцену. Представляешь, Реми, какой это был умный человек?

Реми вздохнул. Сколько же в мире способных людей, которые не могут реализовать свой потенциал? Кем стал бы Черепаха, если бы кто-то вроде Гульназ поддержал его раньше? Если бы с самого детства нищета и увечье не определили его судьбу? Когда Реми было три — четыре года, он думал, что каждый старик с седыми волосами, которого они встречали на улице, был бедным и нуждался в их помощи. Он тянул отца за рукав и умоляюще смотрел на него, чтобы папа дал бедняге денег. Как-то раз они пошли в магазин сухофруктов перед праздником Дивали, когда на улицах было полно народу, и Сирус встретил друга, пожилого парса. Они спокойно разговаривали, а Реми вдруг громко сказал: «Папа, дай этому бедному дяде денег! Хватит болтать, ты ему не помогаешь!» Папин друг вопросительно посмотрел на покрасневшего Сируса; тот поспешно извинился и все объяснил. Старик расхохотался, погладил Реми по голове и сказал: «Благослови тебя Господь, дитя. Пусть Ахурамазда[75] всегда будет к тебе благосклонен, сынок».

Что ж, Господь и впрямь оказался благосклонен к Реми, но как насчет миллионов несчастных вроде Черепахи? Не Господь оставил его, а такие же люди, как и он сам. В том числе Реми. «Что сделал ты, чтобы изменить ситуацию на своей родине? — спросил он себя. — Тебе повезло сбежать, и теперь ты ведешь себя так, будто это не твое дело. Но ты по-прежнему несешь ответственность».

— Гулу, — сказал он, — я… Порекомендуешь мне благотворительные организации в городе, которым можно перечислить деньги? Я хочу подписаться на регулярные пожертвования. Это не спасет всех, но кому-то поможет, правда?

— Да, несколько жизней ты сможешь изменить, — тут же ответила Гулу, — я составлю тебе список местных фондов.

— Спасибо, — ответил Реми и пожал ей руку.

В маленьком магазинчике, примыкающем к храму огня, Гульназ купила Реми кошти — длинный пояс из овечьей шерсти, который парсы повязывают вокруг талии. Еще она купила две маленькие сандаловые ветки для подношения. У входа дала Реми красную бархатную шапочку, чтобы тот покрыл голову, и накинула на себя платок. Они зашли в переднее помещение храма, окунули пальцы в чашу с водой и промокнули глаза. Прохладная жидкость приятно освежила кожу.

При входе в большое святилище их встретил знакомый запах дыма. Зрение Реми медленно привыкало к темноте. В тихом зале, обитом деревянными панелями, шум и суета Бомбея отступили, и Реми окутал покой, будто он очутился в помещении закрытого клуба с мягкими креслами. Он понял, зачем люди вроде Гульназ приходят сюда каждый день.

— Пойдем во двор, повяжем кошти у колодца, — прошептала Гульназ. — Потом вернемся.

— Я, кажется, не помню слова молитвы, — признался Реми. С навджота прошло много времени.

— Ничего страшного, — ответила Гульназ. — Я помолюсь, а ты просто повторяй за мной. Но только, пожалуйста, не забывай, что кошти нужно носить всегда. Он направляет тебя по жизни и помогает справиться с проблемами.

Они встали у колодца; Реми повторял за Гульназ, на ходу вспоминая четкий ритм и интонацию короткой молитвы, хотя все слова, конечно же, припомнить не мог. К тому же молитва была на мертвом языке. Ему было неловко, он чувствовал себя лицемером и будто наблюдал за ритуалом со стороны, но в середине молитвы что-то в нем переключилось, и искренность подруги его тронула. Он вдруг вспомнил слова, а руки сами правильно обернули кошти вокруг талии три раза. «Мышечная память», — подумал он.

Гульназ провела его в главное помещение храма, к внутреннему святилищу, куда разрешалось заходить лишь жрецам. Возле большой серебряной чаши стоял облаченный в белое дастур[76] и поддерживал священный огонь, который должен был гореть днем и ночью. Увидев Гульназ, он кивнул и приблизился, неся на длинной серебряной ложке священный пепел. Гульназ взяла щепотку и отдала священнику сандаловые ветки. Тот вернулся к чаше и поджег их подношение.

Гульназ помазала пеплом лоб Реми, а потом свой. Затем они сели на скамью из красного дерева и стали наблюдать за дастуром. Гульназ наклонилась к Реми и указала вправо.

— Вот там я встречала твоего отца. Он никогда не садился. Всегда молился стоя. У него был такой красивый голос, Реми. Он будто пел молитву. Священникам бы у него поучиться.

— Узнаю́ своего папу.

— Он был очень щедрым человеком. Перед уходом всегда давал священникам деньги. Каждый раз. Вот кто так делает, а?

Похоже, у каждого жителя их квартала остались о Сирусе воспоминания. Когда люди о нем говорили, их лица озарялись светом. Неужели только мать его не ценила? В ту ночь в больнице она звала его, но этого было мало. И слишком поздно она спохватилась.

У него вдруг возникла абсурдная мысль: жаль, что нельзя перенестись в прошлое; я бы предупредил его, чтобы не женился на Ширин. С другой супругой он, возможно, был бы счастлив.

Реми встряхнул головой, прогоняя дурацкие мысли, и откинулся на спинку скамьи, наслаждаясь редкими моментами тишины и одиночества.

— Ты каждый день сюда приходишь? — шепотом спросил он Гульназ.

— Да.

— Я понимаю почему. Тут так спокойно.

— Еще бы, — ответила Гульназ. — Ведь здесь Бог.

Хотел бы Реми разделять ее убеждение; тогда бы и он сидел в этом темном тихом зале и ощущал присутствие Господа. Неверие Реми всегда тяготило Сируса, он считал это своей виной. «Надо было чаще брать тебя в храм огня и настаивать, чтобы ты со мной ходил, — однажды признался он, когда они сидели на кухне у Реми в Колумбусе. — Это я виноват, что отпустил тебя в Америку, не привив стойкую веру».

Реми тогда спросил — а есть ли разница? Он же пытается быть хорошим человеком. «Ты хороший человек, — согласился Сирус. — Но, сынок, вера подобна броне. Она тебя защищает. Мир может быть жестоким. Вера смягчает удары».

«Будь лучше меня», — написал отец в прощальном письме. Реми пока не мог сказать, что выполнил его наказ. «Мне никогда не стать таким же храбрым и великодушным, как отец», — подумал он и вдруг ощутил сильнейшую тоску по Сирусу. Он завидовал Гульназ, которая в последние годы часто встречала отца и слышала его певучий голос, которым он произносил молитвы. Реми охотно отдал бы лет пять своей жизни за пять минут наедине с Сирусом. Он скучал по их богословским спорам. Жалел, что отец так и не сказал ничего, что раз и навсегда помогло бы ему определиться с запутанными чувствами к матери и понять, доверять ли возникшей в их отношениях разрядке.

Реми вспомнил, как в один из приездов родителей в Колумбус он разозлился на мать. Ширин отпустила колкое замечание в адрес Кэти, и Сирус тогда попросил Реми с ним прокатиться. Они сели в машину; Реми вцепился в руль, а отец долго подыскивал нужные слова, встревоженно поглядывая на сына и оценивая, насколько тот рассержен. Наконец он заговорил низким голосом и попросил Реми понять чувства матери. Ширин, сказал он, принадлежит к той несчастной категории женщин, что умеют выражать горе лишь через злость.

— А чего ей горевать-то? — огрызнулся Реми. — Мы выполняем все ее прихоти!

— Скоро нам уезжать, и она это чувствует. Она будет очень по тебе скучать.

— Так почему просто не скажет, что ей грустно?

Сирус покачал головой.

— Она так не умеет. Люди… сложные существа, Реми. И не всегда реагируют, как тебе хочется. Попытайся ее понять.

— Пап, — воскликнул Реми, — вот ты все советуешь, как мне себя с ней вести, но сам-то ее тоже не выносишь! Я видел, как ты на нее срывался.

Сирус обиженно на него посмотрел.

— Ты прав. Я просто хочу, чтобы ты был лучше меня.

— Мне его не хватает, — признался Реми Гульназ. — Три года пролетело, но мне все еще его не хватает.

— Боль не проходит, — заметила Гульназ. — И никогда не пройдет. После ухода матери тоже будет больно. Сердце не заживет. Но знаешь что, Реми, ты ведь всегда можешь поговорить со своим папой. Если не молишься Богу, то с отцом поговори. Он тебе поможет.

— Гулу, спасибо, что привела меня сюда. Здесь и правда становится легче. Настоящее убежище.

— Пожалуйста, — Гульназ улыбнулась. — Знаешь, что́ твой папа однажды мне сказал? Я навсегда запомнила. Веру, как мышцу, нужно тренировать ежедневно.

— Это папа сказал?

— Да. Мудрые слова.

— Наверно.

Гульназ рассмеялась и хлопнула Реми по спине.

— Наверно, — передразнила она и, посерьезнев, добавила: — Попробуй ходить в храм каждый день, пока ты здесь. Вот увидишь, с каждым разом будет все легче и легче. А сейчас дай мне помолиться в тишине.

Когда они уходили, Реми оглянулся и представил Сируса у священного огня. Он стоял там, закрыв глаза и сложив руки на груди, такой сильный и красивый, и на его лице читалась сосредоточенность. «О чем он молился? — спросил себя Реми. — О гармонии в браке? Здоровье?» Ответ был ему известен: все молитвы Сируса были только о сыне.

Никто, даже Кэти, никогда не полюбит его так безусловно, как отец. Эта мысль, пришедшая к Реми уже у самого выхода из храма огня, и утешила его, и ранила, вновь напомнив, что отца больше нет.