Все свое детство Реми берег от матери свои секреты, и когда Кэти сказала, что пора рассказать ей о Моназ и ребенке, все его существо инстинктивно этому воспротивилось.

— Не думаю, что сейчас подходящее время, — ответил он. — Она еще слаба здоровьем, я не могу рисковать. Она может отреагировать как угодно.

Повисла долгая тишина.

— Алло? — наконец произнес он.

— Да, я здесь, — ответила Кэти и добавила после паузы: — Просто задумалась, кого ты оберегаешь. Ширин или себя?

Реми плохо спал накануне ночью. Накопился стресс от постоянного пребывания в больнице. Он сразу обиделся.

— Нехорошо так говорить, Кэти. Ты знаешь, как я забочусь о матери. Я не допущу, чтобы ее состояние опять ухудшилось.

— А с чего оно должно ухудшиться? — удивленно спросила Кэти. — Ты же не собираешься признаться в серийных убийствах? Мы планируем усыновить чудесного невинного младенца! С какой стати от этой новости ее состояние ухудшится? Наоборот, у нее будет ради чего жить.

Реми почувствовал себя загнанным в угол. Идея усыновления вызывала у многих парсов инстинктивное неприятие, но он не знал, как к этому относится мама. Что, если она обрадуется, узнав, что у нее будет внук? Он не планировал брать ее с собой в Америку. Сможет ли она пережить отвержение? Они едва-едва достигли равновесия, и он старался не раскачивать лодку.

— Реми, — окликнула его Кэти, — ты ничего не ответишь?

— Послушай, доверься мне. Я знаю мать и сам решу, когда ей сообщить. Выберу подходящий момент.

— Господи. Ты буквально через пару дней сядешь в самолет с какой-то девчонкой. Думаешь, Ширин не узнает? Сам говорил, что у вас, парсов, тесная община. Разве ты сможешь скрыть от матери такую тайну?

— Погоди…

— Нет. Нет, Реми, мы не станем начинать нашу жизнь с ребенком с тайн и стыда! Я на это не согласна.

Он разозлился.

— Ты вообще себя слышишь? Это наше с мамой дело! Думаешь, ты лучше меня понимаешь, что тут за ситуация?

— Но это и мое дело тоже! Или ты со мной вообще решил не советоваться?

— О чем ты говоришь? — Тут его осенило. — Ты расстроилась из-за приезда Моназ? Вот из-за чего этот спор?

— Хватит перевирать мои слова. Ладно, Реми, забудь. Поступай как знаешь. Но я лично не представляю, как можно скрывать такое от матери. Моя мама очень бы расстроилась, если бы я ей не сказала.

Реми прикусил язык, чтобы не выпалить первое, что пришло в голову: «Ну значит, тебе повезло! Тебе не надо волноваться, что подумает мать, ты можешь рассчитывать на безоговорочную поддержку! Тебе не пришлось расти в таких условиях, как мне, и всю жизнь тащить на себе этот груз».

— Слушай, даже мой отец был против усыновления, — сказал он. — Он как-то мне сказал, я помню. А мама намного консервативнее его. Да, я не имею понятия, как она отреагирует. Но догадываюсь, что плохо.

— Может, она тебя удивит.

— Вполне возможно. — Он вздохнул. — Мы можем сменить тему? Я скажу ей через пару дней, обещаю. Надо просто дождаться нужного момента.

На следующий день утром было хмуро и облачно, но к полудню солнце разогнало смог, и вечер выдался теплым. Реми стоял в коридоре и смотрел в открытое окно. Медсестра купала Ширин. Солнце приятно согревало кожу. Он окинул взглядом зеленые сады, арку, образованную двумя склонившимися друг к другу кустами бугенвиллеи, и проиграл в голове вчерашний разговор с Кэти. У него возникла идея.

Он позвонил Моназ, оставил сообщение, что у него изменились планы и он не сможет с ней пообедать, и быстро зашагал к сестринскому посту. Взял коляску и отвез в палату матери, не обращая внимания на медсестру, кричавшую ему вслед: «Сэр, вам помочь?»

Он подождал ухода медсестры. Ширин лежала на боку и выглядела устало. Он сел, дал ей отдохнуть и думал уже отказаться от своей идеи. Но в окно ворвался порыв ветра, и Реми отчаянно захотелось выйти на улицу.

— Слушай, мам, — сказал он, — сегодня прекрасный день. Давай погуляем?

Мать не ответила. Он раздумывал, что делать дальше, и тут мимо двери прошел санитар. Вместе они подняли Ширин; она совсем ничего не весила, и они легко усадили ее в кресло-каталку. Она безвольно обмякла, и Реми испугался, но все же решил, что свежий воздух поднимет ей настроение, и покатил ее к лифту.

— Простите, — произнес женский голос у него за спиной, когда Реми уже отодвигал металлическую решетку старомодного лифта. — Без разрешения врача вывозить пациентов на улицу нельзя. — Перед ним выросла старшая медсестра.

Ширин приподняла голову: видимо, ей стало любопытно, как ее сын справится с ситуацией. Это придало Реми храбрости.

— Ничего, — ответил он. — Это моя мать. Я беру ответственность на себя.

Он вкатил коляску в лифт и нажал на кнопку первого этажа.

Реми аккуратно спустил коляску по пандусу. Где-то рядом упрямо чирикала птица, и он повеселел. Миновав трепещущую на ветру красную бугенвиллею, он подвез Ширин к каменной скамейке на лужайке. Хотя мать весила не больше пятидесяти килограммов, Реми запыхался. Он понял, что мысленно готовился к конфликту с больничным персоналом из-за нарушения правил и в глубине души ждал, что кто-нибудь кинется им вдогонку.

Он заблокировал тормоз инвалидного кресла и сел на скамейку лицом к матери. Пожалел, что не знает названий деревьев, росших вокруг, и одновременно порадовался, что в этом грязном городе существуют редкие островки зелени.

— Как тут спокойно, да, мам? — Он заметил, что Ширин приподняла голову и, прищурившись, смотрит на солнце. — Ну вот. Так лучше?

Она подставила лицо лучам. Он не видел ее глаз, но почувствовал, что она расслабилась. Его охватило радостное волнение. «Ей нравится», — подумал он. Значит, он правильно поступил, что вывез ее на улицу. Он уже планировал, чем еще они займутся в следующие дни.

Тут ожил телефон. Звонила Моназ.

— Послушай, у меня изменились планы. Мы сидим в саду, — сказал ей Реми. — Сможешь подойти сюда? Я тебя увижу… Хорошо, до встречи.

Мимо прошла пожилая пара. Мужчина придерживал женщину за локоть.

— Сахибджи[69], — поздоровался Реми.

Пара повернулась на приветствие, и женщина споткнулась.

Реми тут же вскочил.

— Вы в порядке, тетя? — спросил он.

Мужчина в ответ поморщился и беззвучно произнес: «Нет».

Реми покосился на мать; та спокойно сидела в кресле.

— Сейчас вернусь, — бросил он, подошел к паре и взял женщину под руку. — Позвольте вам помочь.

Он бережно довел стариков до входа в больницу, а потом быстро вернулся к матери. Ширин сняла солнечные очки и сложила ладони на коленях. Нежность в ее глазах свидетельствовала о том, что она одобряет его поступок. Мать с отцом всегда помогали окружающим и настаивали, чтобы он поступал так же. Именно мама научила его поговорке «все мы в руках Господа».

— Ты устала? — спросил он мать. — Хочешь вернуться в палату?

Ширин покачала головой.

— Мама, помнишь Моназ — девушку, которая приходила пару дней назад? Племянницу Шеназ? Она сейчас зайдет ненадолго. Мы… она хочет поздороваться… — Он замолчал; решимость вдруг оставила его. Может, сообщить новость об усыновлении, когда они с матерью будут наедине? Вдруг она скажет Моназ что-то неприятное насчет беременности? Зря он об этом не подумал.

Моназ принесла белую коробку и поставила ее на скамейку между собой и Реми.

— Здравствуйте, тетя, — сказала она. — Я принесла слойки с курицей прямо из пекарни, свеженькие, горячие. Хотите? — Она достала слойку, завернув ее в салфетку, и положила на колени Ширин.

Реми поднялся, решив было помочь матери, но Ширин взяла слойку, поднесла ее к губам и откусила кусок сама. Он вытаращился на нее, вспомнив свои бесплодные попытки ее накормить. Моназ удалось решить эту проблему за пять секунд.

Девушка торжествующе улыбнулась и протянула слойку ему. Они сидели молча и ели, как обычная семья на пикнике. Реми поразило, каким обыденным казался этот момент. «Поистине, молодость — великая сила», — подумал он. Ширин молчала, из чего он сделал вывод, что Моназ ей понравилась.

Мать посмотрела на Моназ, кивнула и спросила:

— Какой месяц?

Реми чуть не выронил слойку, но Моназ ничуть не смутилась. От растерянной и нервной девочки-подростка, какой ее знал Реми, не осталось и следа.

— Пять месяцев, тетя, — сказала она. — Неужели так видно? Я специально ношу эти просторные курты[70], чтобы никто ничего не заметил.

— Мы с Кэти хотим усыновить ребенка Моназ, мама, — выпалил Реми. — Я… я хотел тебе сказать. И попросить твоего благословения, — добавил он, чувствуя себя полным идиотом. Это прозвучало так стереотипно по-индийски: он будто повторял строчку из болливудской мелодрамы. На Кэти он женился без всякого благословения родителей.

Ширин насмешливо посмотрела на него и повернулась к Моназ.

— Они будут хорошо заботиться о ребенке, — сказала она. — Мой сын… добрый человек.

Эти слова сняли с его души огромный груз. Кэти была права, он должен был во всем признаться. Лучше так, чем трусливо уехать в Америку и уже оттуда, с безопасного расстояния, сообщить обо всем матери.

— Спасибо, мама, — сказал он. — Теперь я счастлив.

Ширин улыбнулась и вдруг зашлась долгим, тяжелым кашлем. Лицо покраснело от натуги. Реми огляделся, разозлился на себя, что не догадался захватить воды, но Моназ порылась в рюкзаке и достала бутылку. Она помогла Ширин сделать пару глотков и потерла ей спину. Реми ни капли не сомневался, что на его глазах зарождается дружба между его мамой и матерью его будущего ребенка.

— Спасибо, — прохрипела Ширин.

— Не за что, тетя Ширин. Вы так похожи на мою бабушку.

Мать с сыном удивленно переглянулись. На сердце у Реми вдруг стало очень легко, хотя в глубине души он по-прежнему сомневался, что Ширин до конца понимает, что происходит.

— Мама, — осторожно произнес он, — ты не против усыновления?

Ширин уставилась на свои руки, а когда наконец подняла голову, в ее глазах блестели слезы.

— Мы с твоим папой всегда мечтали, чтобы наш дом был полон детей. — Она повернулась к Моназ. — Когда тебе рожать?

Тут Реми понял, что Ширин вдруг заговорила полными связными предложениями. Видимо, помогало новое лекарство, которое ей начали давать после кризиса на прошлой неделе.

— Пятнадцатого мая, — ответила Моназ и повернулась к Реми, молча спрашивая у него разрешения рассказать об их договоре.

— Моназ поедет со мной в Америку, мама, — сообщил он, пытаясь сохранять спокойствие. — И рожать будет там.

По лицу Ширин пробежала странная тень.

— Твои родители не в курсе?

Моназ зарделась.

— Нет, тетя Ширин. Мой отец очень консервативен. Мои родители… они от меня отрекутся.

Мать замолчала. Реми взглянул на нее: ее лицо ничего не выражало. Он заподозрил, что она расстроилась, что он берет с собой в Америку почти незнакомую девушку, а ее увозить не хочет.

Ширин задрожала от холода.

— Пойдем в палату, мама, — тут же сказал Реми. — Ты замерзаешь.

Он хотел закатить ее обратно, но она подняла указательный палец, приказывая ему остановиться.

— Ты можешь пожить у меня сколько пожелаешь, — сказала она Моназ. — У нас есть гостевая комната.

Моназ наклонилась и поцеловала Ширин.

— Какая вы добрая, тетя. — Она отступила на шаг. — Можно я буду называть вас бабушкой?

Ширин улыбнулась, но ничего не ответила.

Реми приобнял Моназ.

— Скоро поговорим, — пообещал он. — Спасибо за обед.

— До свидания. Надеюсь вас обоих скоро увидеть.

Он повез мать к зданию больницы. Колеса примяли траву, и ему стало совестно. А когда Реми пытался понять, как закатить кресло по пандусу, Ширин вдруг обернулась и посмотрела на него. Положила ладонь на руку Реми, лежавшую на ее плече.

— Сынок, — произнесла она, — увези меня отсюда. Забери меня домой. Я хочу домой.