— Доброе утро, — сказала Ширин, когда он зашел в палату на следующий день, и Реми вдруг услышал шум прибоя и ощутил густое тепло утреннего солнца.

Через два дня после навджота[67] Реми отец отвез всю семью на неделю в Гоа. Верховный жрец так нахваливал Реми за выученные молитвы, что мальчик еще долго сиял от гордости. Сирус обвел рукой широкое Аравийское море и сказал: «Видишь, сынок? Всего два дня назад это море было меньше вполовину. Но за то, что ты так хорошо выучил молитвы, Господь расширил его, чтобы ты мог им полюбоваться».

Семилетний Реми ни на миг не усомнился, что это правда.

Отпуск прошел прекрасно; его родители не играли в молчанку, между ними не было обычного напряжения. На следующий день после приезда Сирус заплатил рыбаку, чтобы тот прокатил их на своей деревянной лодке. Реми как сейчас видел профили родителей на фоне ясного голубого неба. Ветер трепал мамины волосы длиной до плеч, папа сидел, обняв жену, а рыбак с обнаженным торсом рулил лодкой. Реми тут же замутило, но Сирус показал, как качаться на волнах, и тошнота отступила, а Реми восторженно взглянул на отца и подумал, что мудростью тот не уступает самому Господу.

Следующим вечером на закате они поехали в круиз по реке Мандави.

— Мы увидим дельфинов? — спросил Реми, когда они садились на паром.

Сирус покачал головой.

— Но я хочу посмотреть на дельфинов, — закапризничал Реми.

— В другой раз, — ответила Ширин. — Так поздно вечером их не бывает. Дельфины уже спят с мамой и папой. Они тоже устают.

— Почему? Они же не работают.

Ширин изобразила удивление.

— Арре! Как это не работают? Думаешь, легко плавать весь день? Помнишь, прошлым летом мы ездили в Джуху?

— Ну да.

— Разве ты не уставал после бассейна?

Реми посерьезнел и кивнул.

— Спокойной ночи, дельфины! — крикнул он, перегнувшись через ограждение. Ширин схватила его за ремень. — Спокойной ночи, рыбы! — Он повернулся к матери. — Волны тоже устают, — сказал он, — когда же они отдыхают?

Ширин улыбнулась и усадила его на колени.

— Очень поздно ночью, когда становится совсем темно, — пробормотала она и уткнулась носом в его макушку.

Забили барабаны, и на палубу вышли исполнители гоанских народных танцев.

— Мам, смотри, феи! — воскликнул Реми и стал восторженно наблюдать за танцорами, к которым присоединились несколько пассажиров. Музыка напомнила ему церемонию навджот, где ему довелось потанцевать с Зенобией — девочкой из соседнего дома.

Он повернулся и хотел было что-то сказать отцу, но к Сирусу подошла танцовщица и протянула руку. К удивлению Реми, папа вскочил. Было так странно смотреть, как он танцует с феями и эльфами.

— Мамочка! — возмущенно воскликнул Реми, но Ширин засмеялась и захлопала в ладоши в такт песне конкани[68].

Небо над головой окрасилось в густой медовый цвет и вспыхнуло алым, будто кто-то разжег костер. Солнце уменьшилось и стало похоже на красный стеклянный шарик, закатившийся за далекий берег. Реми загрустил, когда оно скрылось за горизонтом, и захотел, чтобы оно возвратилось.

— Мама, смотри, — воскликнул он и начал выкручиваться у нее на коленях, — солнце растаяло!

— Завтра оно вернется, вот увидишь, — сказала Ширин. — Обещаю.

Но несмотря на праздничную атмосферу, грусть никуда не делась, и Реми усвоил первый урок утраты: за ликованием всегда следует печаль, а человек тоскует по тому, что больше всего ценит.

Наутро родители разрешили ему подольше поспать. Когда Сирус наконец помог ему одеться, они взялись за руки и вышли на крышу, где располагался ресторан отеля. Там уже подали завтрак. Мать была в клетчатой рубашке и широких брюках; она перевязала волосы шелковым шарфом. Перед ней стоял стакан арбузного сока. Она смотрела на море. Хотя в ресторане было полно народу, Ширин держалась особняком и поражала своим спокойствием. Она являла собой воплощение умиротворения. Глядя на нее, Реми затаил дыхание; в тот момент она казалась ему самой прекрасной женщиной на свете.

— Мамочка, — воскликнул он, когда они приблизились. Ширин повернула голову и улыбнулась.

— Доброе утро, — произнесла она, и солнце заплясало на кромке ее стакана.

Мальчик моргнул, запомнил этот миг. Будь это фотография с подписью, он бы написал: «Вот оно, счастье».

— Доброе утро, мама, — сказал взрослый Реми, лелея воспоминание, вызванное ее словами, и не желая им ни с кем делиться. С каждым днем Ширин произносила все больше слов, но Реми по-прежнему относился к ней как к дикой кошке, которую пытался приручить и боялся спугнуть.

— Где Манджу? — спросил он и вспомнил, что сегодня та попросила у него разрешения уйти пораньше. Похоже, перед уходом она помогла матери одеться, но забыла ее причесать. — Давай я помогу тебе встать, — предложил он. Воспоминание о Гоа все еще стояло перед глазами, и ему было трудно смириться, что та прекрасная женщина, смотревшая на море и повернувшаяся к нему с улыбкой, и эта Ширин — один и тот же человек. «Время беспощадно, — подумал Реми, — оно опустошает все на своем пути, разрушает молодость и красоту и порочит даже память». Пожалуй, единственное, чего людям на самом деле стоит опасаться, — времени, его мерного тиканья и неустанного течения. Ведь, если подумать, даже смерть — не что иное, как остановка часов.

Он пересадил мать на стул и бережно провел расческой по ее волосам.

— Помнишь, ты в детстве меня причесывала? — спросил он, распутывая колтуны. — Времена меняются, да, мама?

На лице Ширин расцвела улыбка. Она с усилием подняла правую руку и приложила к груди.

— Помню, — сказала она.

— Помнишь, в детстве я не хотел умываться? А ты придумала игру.

Ширин растерянно на него взглянула. Он выждал минутку и добавил:

— Пудрим, пудрим…

— Пудрим, пудрим щечки, — вспомнила она.

— Да, да. Ты умывала меня, терла мне щеки и приговаривала: «Пудрим, пудрим щечки». Почему я на это велся, даже не знаю. А ты?

Она ничего не сказала, но Реми заметил, как смягчилось ее лицо. «Она видит, что я стараюсь», — подумал он, хотя сам не знал, кому пытался угодить. Кажется, мать совсем не волновали нечесаные волосы. «Но это важно для меня, — подумал Реми. — Это важно для меня».

Пропасть между ними была так велика: их разделяло не только расстояние, но и боль прошлого. Но он попытается переписать старые воспоминания и заменить их новыми. Он же рекламщик — кому как не ему знать, какой силой обладает ностальгия и как можно манипулировать памятью? Этим он и займется, пока он здесь: соберет воспоминания в маленькие пузырьки, чтобы забрать их домой.

Повернувшись к Ширин спиной, он снял с расчески несколько волосков и завернул в салфетку. Он отвезет их в Америку в память о ней и об этом моменте.