На самом деле звонили в дверь, но Реми спросонья показалось, что это колокол. Телефон тоже затрезвонил, и тут уже от сна не осталось и следа. Он вскочил с кровати. Черт. Он проспал; придется бежать открывать дверь Хеме, а ему надо в туалет. Он бросился к двери, одновременно отвечая на звонок.

— Спишь еще? — спросила Кэти. — Разве не пора вставать?

— Пора, — ответил он и отпер дверь. — Я проспал.

— О, — Кэти опешила. — Я просто хотела…

— Слушай, давай я через пять минут перезвоню.

— Хорошо, — насмешливо проговорила Кэти. — Иди в туалет.

Он улыбнулся про себя и пошел в ванную, по пути проверяя телефон. Два сообщения от Джанго и один пропущенный от Дины. Она звонила в 7:14 утра; он не услышал. А ведь не так уж много он вчера выпил. Откуда такая усталость?

— Привет, — сказала Кэти, когда он перезвонил. — Я вот что хотела спросить. Помнишь письмо Чэтхемам, которое ты помог мне написать за день до отъезда? Никак не могу его найти. У тебя на ноутбуке случайно не сохранилась копия? — Чэтхемы были молодой парой, чья шестилетняя дочь — пациентка Кэти — умерла. Реми помогал Кэти составить письмо с соболезнованиями.

— Не знаю, — ответил он. — Надо проверить. Не отключайся, ладно? — Он редактировал это письмо всего десять дней назад, а казалось, будто это было в прошлой жизни, будто Реми из Америки был совсем другим человеком.

Он нашел письмо и переслал жене.

— Не понимаю, почему ты сразу его не отправила, — сказал он.

Повисла тишина.

— Проблем много навалилось, — наконец ответила она.

Реми уловил в голосе жены напряжение.

— Ясно, — ответил он. — Извини.

— А теперь еще нужно привести дом в порядок к приезду Моназ.

— Дорогая, не суетись, — сказал Реми. — Моназ… она же подросток. Ей плевать на идеальную чистоту.

— Но мы-то не подростки, Реми, — возразила Кэти. — Я не пущу гостью в грязный дом. К тому же она беременна, я хочу обеспечить ей здоровье и комфорт. В любом случае не волнуйся. Джерри обещал зайти и помочь переставить мебель.

Реми был рад, что шурин помогает Кэти в его отсутствие. Но все же ему хотелось быть рядом с ней, а не торчать в Бомбее.

— Лучше бы, конечно, ты мне помогал, а не Джерри, — заметила Кэти, будто прочитав его мысли.

— Мне тут тоже нелегко, — тихо проговорил он. — Я по тебе скучаю.

— Я тоже, — ответила Кэти. — Но мы всё переживем.

Кэти стала описывать, как прошел ее рабочий день. Реми сидел на кровати и с интересом слушал, но все время отвлекался. Думал о том, что опоздает в больницу, но не осмеливался прервать монолог жены. Напомнил себе, сколько раз Кэти прилетала с ним в Бомбей и переживала культурный шок, как терпела непредсказуемое поведение матери, когда его родители приезжали в Колумбус, как научилась готовить парсийские блюда и даже попыталась выучить гуджарати[61], чтобы произвести впечатление на Сируса и Ширин, хотя те прекрасно говорили по-английски.

— Реми, — сказала Кэти, — еще кое-что. Не хотела об этом говорить, но что поделать. Мне нужна конкретика. Я планировала устроить тебе вечеринку-сюрприз в день рождения. Теперь вот приходится тебе об этом рассказывать. Ты же точно вернешься ко дню рождения?

— Конечно, — ответил он, — но послушай, Кэт, не нужно мне никакой вечеринки.

— Ага, как же. После шикарного праздника, который ты устроил мне в прошлом году?

Тогда он отвез Кэти в Сидар-Пойнт[62] на выходные и втайне пригласил двадцать ее друзей и родственников. Кэти с утра до вечера наслаждалась аттракционами. К удивлению Реми, она прокатилась на самых крутых американских горках аж три раза. Ему же хватило и одного.

— Как дела у девочек? — спросил Реми, имея в виду старших сестер Кэти, Карен и Лиз. Три сестры были очень близки и называли друг друга «девочками», хотя всем было уже немало лет.

— Всё хорошо. В эти выходные у дяди Альберта и тети Реджины юбилей свадьбы. Нам будет тебя не хватать.

Слушая ее рассказ о праздниках и обычной жизни, идущей своим чередом где-то там, на другом конце света, он почувствовал твердую почву под ногами. В то же время Реми ощущал себя далеким призраком: будто он застрял где-то в космосе, а Кэти с Земли подавала ему световые сигналы.

В дверь спальни тихо постучали. Он открыл.

— Сэр, готовить завтрак? — спросила Хема.

Он кивнул и дождался, пока она уйдет.

— Я скучаю по нашей жизни, — тихо проговорил он и, не желая заражать Кэти своей грустью, добавил: — Видишь? Это твое наказание за то, что вышла за эмигранта. А то выбрала бы того качка-футболиста из Университета Огайо, который по тебе сох, как его — Бифф? Хоган? Рэмбо? Неважно. Лежал бы всю жизнь на диване и ел начос и даже ни разу не выехал бы за пределы штата.

Кэти рассмеялась.

— Мой худощавый индийский поэт меня вполне устраивает. К тому же он скоро вернется домой.

Они попрощались, а он все улыбался. Как всегда, Кэти помогла ему обрести почву под ногами. В который раз он ощутил благодарность за редчайший дар: счастливый брак. Папины молитвы были услышаны. «Больше всего на свете я желаю тебе найти хорошую жену, — говорил Сирус, когда Реми еще жил дома. — Ищи ее с умом. Поверь, счастье на девяносто процентов зависит от правильного выбора супруги».

Тогда Реми глядел в печальные глаза отца и думал: «Я никогда не женюсь. Еще не хватало стать таким же несчастным, как ты. Как вы с матерью». В браке его родителей присутствовали две температурные настройки: разгоряченные скандалы и ледяное молчание.

Хуже всего бывало по субботам. Каждую субботу Ширин ходила в базилику Богоматери Горной в Бандре, а Реми оставался с отцом. В раннем детстве Реми просил мать брать его с собой, но отец запрещал. Подобно большинству парсов своего поколения, Сирус был светским человеком и терпимо относился ко всем вероисповеданиям. Но почему-то его раздражало, что жена ходит в католическую церковь в далеком пригороде. Ширин часто возвращалась домой раздраженной и усталой.

— Не могла раньше прийти? — упрекал ее Сирус. — Что за мать бросает сына одного до самого вечера?

— Я и так с ним всегда после школы вожусь, а ты не можешь посидеть с сыном всего один день в неделю? — Прищурившись, Ширин поворачивалась к испуганному маленькому Реми: — Я же тебе велела делать уроки и не беспокоить отца! Что за испорченный ребенок!

Прошло много лет, а слово «испорченный» до сих пор не давало Реми покоя. Его будто сравнили со сгнившим бананом, облепленным мушками дрозофилами. Ставя телефон на зарядку, он вспомнил, что вчера сказала Дина. Он всегда считал себя причиной несчастливого брака родителей. Теперь же впервые осознал, что корни их проблем уходят намного глубже. Все началось задолго до его рождения: отец так и не оправился от разрыва с Диной, а мать его за это не простила.

Реми заглянул на кухню. Хема подняла голову.

— Я быстро в душ, — сказал он. — Можете чуть подождать с завтраком?

— Хорошо, сэр, подожду.

Неприятные воспоминания о детстве не давали ему покоя, даже когда он включил горячую воду и разделся, и он заставил себя думать о Кэти. «Мой худощавый индийский поэт вполне меня устраивает», — вспомнил он ее слова. Всегда, с самого первого дня их встречи в Университете штата Огайо, она была доброй и ласковой.

Реми тогда снимал маленькую студию возле кампуса, а самым ценным его имуществом была стереосистема фирмы «Текникс», отцовский подарок. Целыми днями он посещал лекции и занимался в библиотеке, зачарованный царившей в ее помещениях глубокомысленной тишиной. В полдень садился под большим дубом во дворике, подкреплялся бутербродом и, дрожа от холода, набрасывал в блокноте эскизы и заметки. Некоторые ребята еще ходили в футболках и шортах и играли в тарелку на лужайке, но выросший в тропиках Реми ощущал октябрьский холод даже сквозь джинсы и красный свитер, купленный в «Таргет» на второй день после приезда в Колумбус.

Его очаровывали косые лучи осеннего солнца. Он никогда не видел свет таких текстуры и оттенка. Багряные и золотистые кроны деревьев напоминали, как он в детстве обсыпался на улице сухими красками холи и потом возвращался домой весь в разноцветной пудре. Приятно было спешить на лекции под бескрайним осенним небосводом, будто сшитым из голубой джинсы в белых заплатках облаков. Пахло свежими яблоками. Он глубоко вдыхал этот запах и повторял про себя: «Я в Америке. Я иду на занятия в американский университет». И ни на минуту не переставал поражаться своей удаче.

Вечерами он снова выходил прогуляться: иногда шел на тропу Олентанги[63], а бывало, просто часами бродил по центральной улице города. Поражался дружелюбию других студентов: все ему улыбались, спрашивали «как дела?» и говорили «привет». Дома он становился перед зеркалом, тренировался кивать — бодро, «по-американски» — и повторял «как дела?», пока не убедился, что мастерски овладел мимикой и интонацией дружеского приветствия.

На ужин он часто брал еду навынос в многочисленных ресторанчиках вокруг кампуса. Больше всего ему нравилось маленькое кафе с курами гриль, принадлежавшее пожилой паре греков. Те приветствовали его как родного внука, и в их заведении он чувствовал себя как дома: размеренные и точные движения хозяев, забота, с которой они наполняли рисом его контейнер, казались привычными и грели душу. Он всегда пытался оставить чаевые, а греки неизменно отказывались и, если он начинал настаивать, прогоняли его за дверь.

Дома он включал стереосистему, наливал стакан холодной кока-колы и принимался за ужин. Вечерами компанию ему составляли R.E.M., Savage Garden и Боб Дилан. Он ужинал, мыл посуду, садился и читал поэтов, о которых узнал совсем недавно: Джори Грэм, Клаудию Рэнкин, Мэгги Андерсон и Юсефа Комунякаа. Ему нравилось открывать новое; от прочитанных строк захватывало дух, и он наслаждался этим пьянящим чувством, хотя желание посоревноваться с поэтами в мастерстве у него тоже возникало. Хотелось смаковать их стихи, разбирать по косточкам и докапываться до самого пульсирующего центра, анализировать их, запоминать наизусть и впитывать. В нем боролось желание никому их не показывать и поделиться ими со всеми знакомыми.

Знакомых у него тогда было немного. Однокурсники относились к нему дружелюбно, профессора всегда были готовы помочь. После Бомбея, где каждая собака знала, кто он и кто его родители, в Колумбусе его никто не узнавал. Реми наслаждался ощущением анонимности; ему нравилось чувствовать себя невидимкой, когда он прогуливался по кампусу в сумерках и упивался тишиной, сопровождавшей человеческую жизнь в этом городе, совсем не похожем на крикливый и пестрый Бомбей. В Америке тоже хватало блеска и суеты, но этот ее уголок казался тихим и неброским в сравнении с шумным разноцветьем бомбейских улиц.

Как-то раз в пятницу вечером он шел к дому Ральфа Эддингтона. Оживленные бары центральной улицы остались позади, на боковых улочках царили тишина и неподвижность. В янтарном свете фонарей тянулся длинный ряд кленов; подобно уличным зазывалам, выкрикивающим свежие новости в любую погоду, они сообщали прогноз медленным шелестом листьев. Единственным звуком, который слышал Реми, был стук его подошв по тротуару. Насколько хватало глаз, на Семнадцатой авеню не было ни души. В Бомбее даже в четыре утра улицы никогда не пустовали. Но он уже привык, что после захода солнца Колумбус затихал и на улицах оставалось больше машин, чем людей. «Пустые старые улицы мертвы и мечтать не умеют», — пронеслась в голове строчка из старой песни Дилана, теплая и знакомая, как его собственное дыхание.

Всё в этой стране — холодный осенний воздух, неограниченное количество книг, которые можно было взять в библиотеке, долгие одинокие прогулки, пылкие дискуссии на семинарах по поэтам-модернистам — разжигало в нем огонь и пробуждало упоительную жажду жизни. Он пылал, как промасленная тряпка, поймавшая искру. Собственные стихи рождались один за другим. По ночам ему снились словесные потоки; они раскручивались перед его мысленным взором, как бесконечные бумажные свитки, и, просыпаясь, он плакал от злости, что не может припомнить их все.

С Ральфом Эддингтоном они вместе ходили на поэтический практикум. Ральф был худосочным малым с рыжими спутанными волосами и сияющей улыбкой. Он сам подошел знакомиться в первый день занятий, и, узнав, что им обоим нравится Патти Смит, Реми мгновенно проникся к нему симпатией. Перед началом второго занятия Ральф подарил ему зачитанный пожелтевший экземпляр «Кантос» Эзры Паунда. «Добро пожаловать в Америку», — с улыбкой произнес он. На первой странице карандашом была написана цена старой книги — шесть долларов. Ральф купил ему подержанную книгу: это полностью соответствовало романтическому представлению Реми о них как о бедных студентах гуманитарного колледжа. Позже он узнал, что отцу Ральфа принадлежали восемьсот акров сельскохозяйственных угодий в южном Огайо, что делало его одним из богатейших землевладельцев в штате.

Вскоре Реми понял, что в Америке дети богачей носят рваные джинсы и постоянно жалуются, что им не хватает денег. В Индии же дети бедняков отчаянно пытались одеваться выше своего статуса и никогда не говорили о бедности. В первый семестр Реми почти обанкротился, угощая однокурсников обедами и выпивкой всякий раз, когда они говорили, что они на мели. Потом Ральф отвел его в сторону и сказал, что, если кто-то на мели, это вовсе не значит, что он беден. Через шесть недель после начала семестра Ральф заявил, что в пятницу вечером устраивает вечеринку в честь дня рождения, где будут все, и Реми тоже должен прийти. Реми не стал отказываться.

Он стоял на пороге трехэтажного викторианского особняка с упаковкой из шести банок пива. На крыльце и вокруг собралось уже несколько десятков человек, все смеялись и разговаривали одновременно. Лужайку усеивали пустые бутылки, а по пути к дому Реми уловил сладковатый аромат табака. Он подумал, что в такой толпе Ральф и не заметит, если он развернется и просто уйдет домой.

— Привет, — окликнул его парень с крыльца, — ты же из группы профессора Линкольна?

— Да, — ответил Реми и поднялся по лестнице, чувствуя себя слишком нарядным по сравнению с остальными: на нем были джинсовая куртка, белая рубашка, джинсы и кожаные мокасины. — Рад тебя видеть. — Он огляделся. — А где Ральф?

Парень кивнул на дом.

— Кажется, на кухне.

На кухне Ральф наливал водку в чашу для пунша.

— Реми! — воскликнул он и крепко его обнял, будто они были братьями. — Ты пришел!

Реми смущенно улыбнулся, прижимая к груди коробку с пивом.

— Вот, — он вручил пиво, — твой подарок я дома забыл. — Перед отъездом в Америку мать снабдила его десятком безделушек на сувениры новым друзьям.

— Пиво — лучший подарок, — ответил Ральф, пожалуй, слишком громко. Он раскраснелся, вспотел и явно был очень пьян. — Ты тут всех знаешь? — Он обвел рукой кухню, где толпились люди.

— Кажется, нет, — сказал Реми. Неужели Ральф забыл, что он всего месяц учится в Университете Огайо?

— Я тоже, — Ральф рассмеялся, налил Реми пунша и протянул ему стакан. — За новых друзей.

— За друзей. — Реми выпил пунш залпом. Несмотря на его невинный розовый цвет, напиток, кажется, состоял из чистого спирта. Реми уставился на шахматную плитку на полу, стараясь не закашляться. А когда наконец поднял голову, встретился взглядом с девушкой, стоявшей напротив по другую сторону кухонного островка.

— Господи, какая дрянь, — пробормотал он.

Она улыбнулась.

Реми моргнул. Ее ослепительная улыбка сияла, как тысячи электрических лампочек, и ему пришлось отступить на шаг назад, чтобы не обжечься.

— Да уж, — наконец произнес он, чувствуя себя растерянным и глупым. Нельзя же опьянеть от одного стакана пунша, даже если он на девяносто процентов состоит из водки. — Хотел опрокинуть стаканчик, а в итоге стаканчик опрокинул меня. — Он улыбнулся, радуясь своей удачной шутке.

Она разочарованно застонала.

— О нет. Ужасный каламбур.

Он расстроился: теперь она думает, что у него нет чувства юмора. Но потом незнакомка снова улыбнулась, и все встало на свои места.

— Откуда ты? — спросила она.

— Из Бомбея. Я тут всего полтора месяца.

— Ого. Далеко же тебя занесло. Что ж, добро пожаловать в США.

— Спасибо. — Он хотел добавить что-то смешное и остроумное, чтобы девушка захотела остаться и поговорить с ним. Но ничего не шло в голову; он чувствовал себя косноязычным и неуклюжим.

Она кивнула, взяла пиво и ушла. В дверях остановилась и оглянулась через плечо.

— Я бы на твоем месте не притрагивалась к пуншу Ральфа. Пиво куда безопаснее. Даже мышьяк безопаснее.

Реми остался на кухне, ощущая растерянность, головокружение и сильную тоску. Хотелось отыскать незнакомку, но он боялся шевельнуться. Боялся уйти с кухни и выяснить, что она ушла и он больше никогда ее не увидит. Сердце ухнуло при мысли об этом. Еще он боялся, что зайдет в гостиную и увидит, что она обнимается со своим бойфрендом-красавчиком, конечно же американцем. Или что сидит одна, а у него так и не найдется тем для разговора. В Индии в колледже у него были девушки — кроткие эльфоподобные создания, ловившие каждое его слово. Сейчас они казались ему глупыми пустышками, бумажными куклами. А эта… она была будто высечена из стали. А когда улыбалась, сияла, как солнце. Обжигала взгляд.

Ему стало трудно дышать. На кухне было душно; захотелось снова выйти на улицу и глотнуть вечернюю прохладу. Он достал пиво из холодильника и направился к выходу, вглядываясь в группки в гостиной в надежде увидеть ее. И он увидел: она стояла в окружении других студентов и смеялась. Реми вдруг почувствовал себя абсолютно несчастным. Как остаться с ней наедине? Мысок кожаных туфель зацепился за половицу, и он споткнулся. Тут же восстановил равновесие, но случайно посмотрел в ее сторону. Она заметила. Приподняла брови и отсалютовала ему бутылкой — мол, я видела, какой ты неуклюжий. Только он ухватил этот едва уловимый жест. Мучимый стыдом и тоской, он вышел на крыльцо и стал ждать, пока сердце уймется.

— Привет, — окликнул его кто-то. Реми не узнал этот голос. — Хотел сказать, что мне очень понравилось твое стихотворение на этой неделе. Я Дастин. С поэтического практикума.

— Ах да. Привет.

— С тобой всё в порядке?

— Да. Всё нормально. Просто… на кухне слишком душно.

Дастин уставился на Реми и рассмеялся.

— Ах, дружище, только не говори, что ты пил тот пунш.

— Да. Ральф меня угостил. — Реми улыбнулся. — Хотя «угостил» не совсем подходящее слово.

— О Боже. Сочувствую. Тебя зовут Реми, да?

— Да.

Дастин склонил голову набок.

— Это индийское имя?

— Я из Индии, да. Но имя французское. Долгая история.

Дастин хлопнул его по спине.

— Ладно, пойдем. Познакомлю тебя с ребятами.

Кто-то закурил самокрутку и передал ее Реми; тот затянулся и протянул ее сидевшей справа блондинке. Разговор зашел о профессорах и научных руководителях, и Реми догадался, что Ральф пригласил студентов с других отделений. Старший брат Дастина, Джастин, защищал кандидатскую по физике. Реми слушал, прислонившись к перилам, и чувствовал, как каждая минута, проведенная на крыльце, отдаляет его от девушки в гостиной.

В доме выключили стереосистему; послышались гитарные переборы. Мужской голос запел незнакомую песню; ее подхватил нестройный хор. Реми улыбнулся Дастину, молча кивнул и направился в гостиную. Слава Богу, девушка все еще была там и сидела на диване между двумя подругами. Он встал на пороге. Через несколько песен освободилось место на футоне напротив нее, и он поспешил его занять. Все пели «Blowin' in the Wind»[64] Боба Дилана; Реми закрыл глаза и тоже запел. Он знал слова наизусть, будто сам их сочинил; папа объяснил ему смысл этой песни, когда они ехали по Марин-драйв с опущенными окнами, и рассказал, почему песни Дилана имеют такое важное культурное значение.

Он вдруг почувствовал на себе ее теплый взгляд. Ее глаза были не то темно-голубые, не то синие, не то фиалковые. Он посмотрел на нее; зрение помутнело, закружилась голова, а шум в ушах заглушил остальные голоса. Она неотрывно за ним наблюдала. Когда он наконец отвел взгляд, девушка сделала то же самое. С усилием он вернулся в реальность. Гости вечеринки попросили гитариста сыграть новую песню.

— «Думаю о тебе с нежностью», — услышал Реми свой голос.

Гитарист повернулся к нему.

— Я ее не знаю.

— Не знаешь эту песню? Глена Кэмпбелла?

— Не знаю аккорды.

Реми потянулся за гитарой. Гитарист вопросительно на него взглянул и передал ему инструмент. Реми настроил гитару и запел, обращаясь к сидевшей напротив девушке. Но она на него не смотрела. Он так расстроился, что даже забыл слова, но потом вспомнил и допел под аплодисменты.

Шанс поговорить с ней никак не выпадал: все пели хором. Кто-то протянул ему бутылку пива; он выпил ее залпом. Как бы то ни было, он приехал в Америку получать образование, а не влюбляться в первую заговорившую с ним девчонку. Он повернулся к девушке, сидевшей рядом с ним.

— Что ты изучаешь? — спросил он.

— Историю искусств, — ответила она. — А ты?

— Литературное творчество. Я в магистратуре учусь. Меня зовут Реми.

— Дженис. Значит, ты писатель?

— Поэт. — Он покосился на девушку, с которой на самом деле хотел бы поговорить. Та сидела всего в паре шагов.

— Ух ты. А я думала, ты музыкант. Ты очень красиво пел и играл.

Он хотел было поблагодарить Дженис, но услышал, что девушка с фиалковыми глазами смеется. Повернул голову и увидел, что она смотрит на него, прикрыв рукой рот. Глаза светились озорством.

Реми решительно повернулся к Дженис.

— Спасибо. Мне очень приятно, — ответил он.

Он встал, взял еще пива и вернулся на футон. Кто-то закурил очередную самокрутку; ребята передавали ее друг другу. Девушка с фиалковыми глазами глубоко затянулась, но вместо того, чтобы протянуть самокрутку сидевшему рядом парню, наклонилась вперед и посмотрела в глаза Реми. Он взял у нее самокрутку, и их пальцы соприкоснулись. Он затянулся, глядя ей в глаза. Почему она отдала ее именно ему? Это сигнал? Он так и не понял. Он повернулся к Дженис и вручил самокрутку ей.

Намного позже, когда все поделились на парочки и пошли на второй этаж, а Дженис куда-то пропала, он сел в освободившееся кресло. Он расслабился и развалился, закинув длинную ногу на подлокотник.

К нему подошла девушка с фиалковыми глазами.

— Привет. Как тебя зовут?

Он посмотрел на нее. В голове стоял туман.

— Реми, — ответил он. Подождал, что она назовет свое имя, но она молчала.

— Значит, ты хочешь быть поэтом? Вдохновлять мир своими стихами?

Кто-то рядом прыснул. Реми не обратил внимания.

— Почему нет?

— Действительно, почему нет? Ты даже немного похож на Рембо́.

Реми презрительно фыркнул.

— А может, на Рильке? Вечно их путаю. Короче, неважно. Рени, Рембо, Рильке. Какая разница?

Реми встал с кресла и сел рядом с ней.

— Какая разница? Во-первых, меня зовут не Рени, а Реми. Через «м», а не через «н».

— Через «м», а не через «н», — передразнила она и улыбнулась. — А ты милый.

Он уставился на нее, внезапно испугавшись собственных чувств. Она была невысокой худенькой брюнеткой с короткой стрижкой, а ее фиолетово-синие глаза казались огромными. Ему хотелось обнять ее и не отпускать. Желание было настолько сильным, что по коже побежали мурашки, будто он в этот самый миг уже прижимал ее к себе. Как понять, флиртует ли она с ним? Он совсем в этом не разбирался. Все, что она до этого говорила, казалось немного странным. Реми никогда еще не чувствовал себя таким юным и неопытным. Кругом обнимались парочки, держались за руки, целовались. А они вдвоем сидели на почтительном расстоянии друг от друга.

— А ты что изучаешь? — спросил он наконец.

— Медицину. Я на втором курсе.

— Это шутка?

— Нет. С чего мне шутить о таком?

— Не знаю. Я просто подумал… откуда тогда ты знаешь Рильке и Рембо?

— Да брось. А ты слышал о гландах?

— Само собой.

— Но ты же не учишься на медицинском.

— Шах и мат. — Он улыбнулся. — Ты в курсе, что я не знаю, как тебя зовут?

— Я не виновата, что ты даже не спросил.

Реми открыл было рот, но быстро закрыл и испуганно на нее посмотрел. Ему вдруг сильно захотелось в туалет.

— Мне надо в туалет, — сказал он и встал. — В уборную, как принято говорить у вас в Америке. Обещай, что никуда не уйдешь.

Она улыбнулась, но промолчала.

Он нашел маленький туалет возле кухни и постарался сделать свои дела как можно скорее, понимая, что, если она за это время упорхнет, как бабочка, на миг севшая на плечо, и он не застанет ее, когда вернется, разочарование будет слишком велико. Он вытер руки о джинсы и вышел из туалета.

Она стояла за дверью. Он просиял.

— Я так рад…

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Поцелуй был долгим, крепким и нежным; он отозвался в самых далеких уголках его сердца. Реми обнял ее за талию, и она разомкнула губы. Он возбудился, но дело было не только в этом: ей удалось затронуть его душу. Они никак не могли оторваться друг от друга: поцелуй был скорее чувственным, чем эротическим. Он был пронизан обещанием: не сиюминутным, а длительным и глубоким. Он был волнующим и почему-то казался привычным, как возвращение домой.

Реми отстранился первым и пристально на нее посмотрел. Она же смотрела на него как-то странно. Реми тихо простонал и наклонился для нового поцелуя. Так они и стояли, прильнув друг к другу губами, пока кто-то из гостей не осадил их раздраженным: «Может, хватит уже!» Тогда они переместились в уголок кухни и, улыбаясь, встали рядышком.

— Меня зовут Кэти. — Она протянула руку. После их недавней близости несуразность этого жеста позабавила Реми. Он взял ее ладонь и не отпускал, неотрывно глядя на собеседницу.

— Очень приятно, Кэти, — прошептал он.

— Эй, вы двое, — крикнул кто-то из гостей, — уединитесь уже!

Ребята заулюлюкали, но он почти их не слышал. «Мне все равно, что будет дальше, — подумал он, — только бы она не отняла руку». Ему казалось, что, если она это сделает, от него словно бы оторвут кусок.

— Пойдем на крыльцо, — предложила Кэти. — Там можно спокойно… поболтать.

— Давай. — По-прежнему держа ее за руку — ему почему-то казалось, что она — дух и может испариться, если он ее отпустит, — Реми расстегнул сумку-холодильник и достал две бутылки пива. Попытался открыть их одной рукой. Кэти рассмеялась и заметила:

— Всё в порядке, я никуда не денусь.

На крыльце они нашли кресло-чашу. Реми осмелел, обнял Кэти, а та положила голову ему на плечо. Радость расцвела в его сердце. Почему он решил, что эта девушка сделана из стали? Она была мягкой, как хлопок. Нет, не хлопок: он слишком примитивен и прост. Кэти же казалась сотканной из света и переливалась всеми красками.

— О чем думаешь? — спросила она.

Он поцеловал ее в макушку и выпалил первое, что пришло в голову:

— «Меня не держит хлеб, рассвет, схожу с ума. Весь день я звук шагов твоих ищу»[65].

Кэти как-то странно на него посмотрела, и он вдруг почувствовал себя неловким глупцом. Но когда она заговорила, ее голос звучал спокойно.

— Кто это написал?

— Неруда.

— А кто твой любимый индийский поэт?

Он задумался.

— Даже не знаю. В Бомбее мы изучали в основном британских авторов. И нескольких американских. Кое-что я сам читал, конечно.

— Иногда читай мне индийские стихи, пожалуйста, — попросила она, и его живот скрутился болезненным узлом.

— Хочешь сказать, мы еще встретимся?

Она подняла голову и посмотрела на него.

— Очень на это надеюсь, Реми.

Они снова поцеловались, в этот раз более страстно. От нее пахло пивом и табаком; в обычный день этот кислый сигаретный вкус показался бы ему неприятным, но когда они целовались, она будто вдыхала в него жизнь. Ее бедра в джинсах терлись о его бедра, и он слегка подвинулся, смутившись своей эрекции.

— К моей соседке по комнате сегодня пришел ее парень, — сказала Кэти.

Его глаза округлились. Он понял, на что она намекала.

— А я один в комнате.

— Ты на машине?

Он покачал головой.

— Нет. Я живу на Тринадцатой авеню. Это недалеко. Я пришел пешком.

Он почему-то был уверен, что несмотря на то, что Кэти до этого проявляла инициативу, напрашиваться к нему в гости она не станет.

— Хочешь посмотреть, где я живу? — предложил он.

Кэти не ответила.

Может, он понял ее неправильно и действовал слишком уж грубо? Реми не знал, как в Америке принято ухаживать за девушками. Он приготовился услышать вежливый отказ, но Кэти взяла его за руку.

— Да, — сказала она.

Он посмотрел на часы и встал. Был уже час ночи.

— Пойдем, — он помог ей подняться.

Обнявшись, Реми и Кэти спустились с крыльца и побрели домой в предутренней звенящей тишине.