К счастью, водитель знал, где находится «Бомбей Стор». Большинство таксистов приезжали из глубинки и совсем не ориентировались в городе. Реми всегда это поражало. Он прошел мимо сверкающих витрин огромного сувенирного магазина, жалея, что некогда зайти и купить подарки родственникам Кэти. Но он не хотел заставлять Дину ждать, особенно в будний день.

Пожилой повар Дины встретил его в дверях и проводил в гостиную. Реми сразу почувствовал себя как дома. Старинные гравюры на стенах, голубые керамические чаши, со вкусом подобранная мебель — квартира производила впечатление укромного уголка, убежища от шума и хаоса бомбейских улиц. Из колонок лился концерт для скрипки с оркестром ре мажор Брамса. Реми сразу его узнал: это было одно из любимых произведений отца.

— Реми, — позвала его Дина, вошедшая в комнату, — как же я рада тебя видеть! — На ней были джинсы и светло-голубая льняная рубашка. В этом наряде она выглядела моложе, чем в накрахмаленных хлопковых сари, которые носила на работе.

Он наклонился, поцеловал ее в щеку и протянул коробку с пирожными.

— У вас прекрасный дом, — сказал он.

Дина просияла. Какое у нее живое и открытое лицо, подумал Реми. Он невольно сравнил его с бесстрастным лицом Ширин и ощутил знакомый болезненный укол. Его жизнь сложилась бы совсем иначе, если бы его вырастила эта образованная элегантная женщина.

— Садись, — сказала Дина. — Что будешь пить? Вино? Пиво? Что-нибудь покрепче?

— Вино, пожалуйста, — ответил он, почему-то решив, что невежливо просить Дину смешать ему виски с содовой.

Он оглядел просторную гостиную и заметил картину в углу. Подошел и внимательно ее рассмотрел.

— Я бы поспорил, что это Хусейн[58], да не знаю наверняка, — проронил он.

Дина подошла и вручила ему бокал.

— Ты очень проницателен, — сказала она. — Большинство видели лишь его знаменитых лошадей. А этой работы нет ни в одном каталоге.

Он внимательно рассмотрел картину: потемневшее лицо матери, баюкающей ребенка, трагически согбенную позу, яркие цвета.

— Это же… не оригинал? — уточнил он.

— Конечно нет. Это репродукция из ограниченного тиража. Их выпустили всего пятьдесят штук. Я купила ее со своего первого гонорара. Это было еще до того, как я приобрела эту квартиру, — она понизила голос. — На самом деле у меня есть оригинал Хусейна, очень маленькая картина, вот она. Купила по чистой случайности, мне очень повезло. Сейчас, конечно, мне уже никаких денег бы не хватило.

— Интересно, — сказал Реми, полюбовавшись оригиналом, — у вас такой же вкус, как у моего отца. В музыке, в искусстве, да во всем.

Дина покраснела.

— Сирус очень сильно на меня повлиял, — призналась она. — Ты знал, что я впервые побывала на концерте классической музыки с твоим отцом и его мамой?

— Вы знали мою бабушку?

— Не очень хорошо, но знала. Иногда они приглашали меня на концерты. Для девушки вроде меня это была настоящая роскошь.

— Не понимаю, почему отец на вас не женился. Вы же очень друг другу подходите. — Слова сорвались с языка, не успел он опомниться. Реми осекся, потрясенный собственной дерзостью. — Простите. Это совсем не мое дело.

— Ничего, — Дина потупилась, посмотрела на свои ладони и подняла голову. — Мы сильно поссорились, когда я… Он не хотел, чтобы я уезжала учиться в Лондон. Но для меня… Видишь ли, мои родители из низов среднего класса. Отец работал клерком в Центральном банке. А я получила стипендию, это был шанс, который выпадает раз в жизни. Я не послушалась Сируса и уехала. Думала, он меня дождется. — Дина улыбнулась, но ее глаза выражали грусть. — Я была наивной. Ничего не понимала. Твоя бабушка не хотела, чтобы он женился на мне, девушке из бедной семьи. К моменту моего возвращения я для него была пройденным этапом. А потом, несколько лет спустя, он встретил Ширин и совершенно потерял голову. Влюбился в нее без памяти. Ширин была такой красоткой. Всё при ней, как говорится. И у ее семьи водились денежки. Вот так… — Дина пожала плечами.

Реми вдруг ощутил себя лично ответственным за случившееся несколько десятков лет назад.

— Мне так жаль, — повторил он.

Дина покачала головой.

— Мальчик мой, с тех пор столько воды утекло. Я жалею только об одном: что Сирус и Ширин были несчастливы. Я так надеялась, что ему повезет.

Реми допил вино, и Дина тут же встала и налила ему еще.

— Два дня назад случилось кое-что странное, — проговорил он. — Не хотел рассказывать по телефону. У мамы поднялся жар. Я был уверен, что… потеряю ее. В бреду она начала повторять папино имя. «Сирус, Силу, мой дорогой», — твердила она. Я так обрадовался. Думаю, они по-своему любили друг друга.

Дина стояла к нему спиной, но Реми заметил, как она напряглась, и пожалел о своих словах, которые, должно быть, ее ранили. Когда она наконец повернулась и протянула ему бокал, он вопросительно на нее посмотрел. Дурачок, зря он ей поверил, когда Дина сказала, будто жалеет, что Сирус и Ширин были несчастливы.

Дина села на диван напротив него.

— Она звала Силу? А еще что-то говорила?

Реми догадался, что она все еще любит его отца, и решил больше ничего не рассказывать.

— Нет, больше ничего. Потом она успокоилась.

— Понятно. — Дина сложила руки на коленях. — Чего только не бывает за закрытыми дверьми.

— Это верно, — Реми решил сменить тему. Он вкратце рассказал Дине о Моназ и его планах усыновить ребенка. — Я хотел попросить вас составить контракт, — заключил он.

— Я-то помогу, — ответила Дина. — Но если она передумает, эта бумажка окажется бесполезной. Ни один индийский суд никогда не отнимет ребенка у родной матери.

— Это еще не все. Вчера она сказала, что хочет поехать в Америку и пожить у нас до родов.

— Ого! — воскликнула Дина. — Да у этой девчонки мозги на месте. — Она нахмурилась. — Но ты же скоро улетаешь. На оформление американской визы могут уйти месяцы. У нее есть загранпаспорт?

Реми улыбнулся. Он спросил у Моназ то же самое, но та даже его не дослушала.

— У меня туристическая виза на десять лет, дядя, — сказала она. — Два года назад мы собирались в Штаты с родителями, но мама сломала лодыжку и не смогла поехать. Все документы у меня есть. Даже отложены деньги, я могу сама купить билет. Если мне немного не хватит, уверена, тетя Шеназ поможет.

— Не говори глупости, — сказал Реми. — Если мы договоримся, я сам куплю тебе билет. Но сначала я должен посоветоваться с женой.

— Конечно, дядя. Передайте ей, что я очень честная и ответственная девушка. Я буду готовить для вас настоящую парсийскую еду и убираться, пока не родится ребенок. Обещаю, что не стану вам обузой.

Ее последние слова тронули Реми, несмотря на все его опасения. Если Моназ проживет с ними оставшиеся месяцы беременности, они успеют стать одной семьей, и тогда усыновление пройдет не так болезненно. Они с Кэти даже смогут присутствовать при родах своего сына.

— Паспорт и виза у нее есть, — сказал он Дине. — Она все продумала.

— Странно, что такая умная девушка не додумалась предохраняться, — подметила Дина. Ее резкий тон удивил Реми. — Прости, я просто не могу спокойно смотреть на девушек, которые идут на поводу у мужчин и позволяют собой пользоваться. Знаю много таких историй.

Вчера поздно вечером он сообщил Кэти новость, застав ее перед уходом на работу. Кэти сначала оторопела, потом засуетилась.

— Комната для гостей в полном беспорядке, — выпалила она.

— Это меньшая из наших проблем, дорогая, — тихо напомнил Реми.

— Мне не нравится, что у нас будет четыре месяца жить незнакомый человек. Мы ничего не знаем о ее привычках и вкусах. Мы вообще ее не знаем.

Но Реми так не считал. Хотя они с Моназ познакомились всего неделю назад, он уже ощущал с ней родство. Гаурав был прав: в их маленькой самобытной парсийской общине все были родственниками если не по крови, то по духу. Разумеется, они с Моназ воспитывались в разной среде: она выросла в захолустном Навсари в скромном доме, а он жил в роскоши в самом космополитичном городе Индии. Но Реми не сомневался, что Моназ тоже ела дхансак на завтрак по воскресеньям и ходила в храм огня в Навруз, персидский Новый год; раз двадцать смотрела «Звуки музыки», а в день рождения родители надевали ей на шею гирлянду и рисовали на лбу красную точку — тили.

— Она тебе понравится, — пообещал Реми, искренне в это веря. — Она наивна и умна; странное сочетание, знаю. Влюбилась в полного придурка и купилась на его россказни. Зато посмотри, как ловко она придумала сбежать из Индии!

Кэти вздохнула.

— Я просто… мне кажется, она нами манипулирует.

Реми закрыл глаза и попытался подобрать нужные слова и убедить жену, что она ошибается. Кэти рассуждала как американка, а он хотел, чтобы она воспринимала Моназ в контексте Индии.

— Я понимаю, откуда у тебя такое впечатление, дорогая, — сказал он. — Но я воспринял ее предложение совсем иначе. Пойми, она напугана. Она в отчаянии. Если она родит в Индии, от нее отрекутся родители. Мужчины будут к ней приставать, потому что ее станут считать распущенной, порченым товаром. Внебрачная беременность в Индии крайне порицается обществом.

— Господи. Они там что, застряли в пятидесятых?

— Ты же была здесь, Кэти. Сама видела, что тут творится.

Правда, Кэти приезжала, когда папа был еще жив. Его богатство и статус уберегли ее от настоящей Индии. Сирус на руках ее носил. Сплошные вечеринки, рестораны, путешествия на морские курорты и массажи на пляже. Кэти видела только Индию с открыток, сидя в машине с кондиционером. Она не догадывалась о сплетнях, скандалах, социальной изоляции и остракизме, что ждали незамужних женщин, которым не посчастливилось забеременеть и родить.

— А еще я подумал, что было бы неплохо познакомиться с Моназ поближе, — продолжал Реми. — И чтобы она узнала нас и была уверена в своем решении. Не хочу, чтобы усыновление напоминало сделку. И если она будет жить с нами, мы сможем присутствовать на родах.

Кэти вздохнула.

— Ну ладно. Пусть приезжает. Что-нибудь придумаем. Время быстро пройдет. Только в контракте должен быть пункт, обязывающий ее вернуться в Индию после родов.

— И твою жену все устраивает? — уточнила Дина.

— Да. Она сочувствует ситуации, в которой оказалась Моназ.

— А твоя мать? Она это все одобряет?

Реми многозначительно взглянул на Дину.

— Я ей еще не говорил. Понятия не имею, как она отреагирует.

Дина протянула ему мисочку с кешью.

— Кто ж знает, сынок, — сказала она. — Надеюсь, она за тебя порадуется.

Вошел повар.

— Мадам, ужин готов. Накрывать на стол?

За ужином они продолжали разговаривать обо всем на свете, наперебой рассказывали друг другу о своей жизни, и часы пролетели незаметно. С каменным лицом Дина поведала ему одну необычную клиентскую историю: миллионер захотел подать в суд на бывшую жену за то, что та нарушила договор и недосмотрела за их домашним попугаем, что привело к смерти последнего.

— И что вы сделали? — полюбопытствовал Реми.

Дина изогнула бровь.

— Что я сделала? Сказала ему, что судья лишит меня адвокатской лицензии, если я возьмусь за такой абсурдный случай. Суды и серьезные-то дела не успевают рассматривать, а тут попугай.

— И вы уговорили его не судиться?

— Нет, — она горько усмехнулась. — Он нанял этого… напомни, как их называют в Америке? Охотника за скорой помощью[59]. Отличное выражение, кстати. Американский английский так поэтичен.

Реми улыбнулся.

— Это точно.

Часы пробили одиннадцать. Реми удивленно встрепенулся.

— Простите. Как я долго засиделся… а ведь вам завтра на работу!

Дина улыбнулась.

— Не извиняйся. Мне было приятно с тобой поболтать. Твой отец всегда говорил, что ты вырастешь умным и добрым. Он не ошибся.

У Реми защемило сердце. Почему у Ширин никогда не получалось его хвалить, ведь это так просто! В присутствии Дины, под ее веселым и ласковым взглядом он и впрямь чувствовал себя умным. Ему стало стыдно, что он сравнивает двух женщин. Это было совершенно новое чувство. Всю свою жизнь Реми присматривался к другим мамам и всегда ощущал печаль, сравнивая скупую любовь Ширин с щедрыми комплиментами, которыми его осыпали другие женщины. Когда он познакомился с мамой Кэти, он попытался завоевать ее расположение, задействовав тяжелую артиллерию и пустив в ход все свое обаяние. К концу вечера Роуз объявила его членом семьи и сыном, которого у нее никогда не было.

Он вышел из дома Дины и решил немного прогуляться. Ночные улицы кишели людьми. Было душно, оставалось только надеяться, что это не предвещает наступления жары. Из-за Моназ и болезни Ширин его пребывание в Бомбее грозило затянуться. К счастью, в январе в рекламном агентстве работы было немного, и он мог положиться на Эрика, креативного директора и надежного помощника. Вечер в гостях у Дины был таким приятным, что Реми совсем позабыл о делах. Он ведь хотел обсудить с ней юридические и финансовые детали ухода за мамой, но заболтался.

Он подумал о папином юношеском романе с Диной. Отец так настаивал, чтобы Реми ехал в Америку учиться; не верилось, что когда-то он уговаривал подружку отказаться от стипендии в зарубежном университете. А пока Дины не было, встречался с другими женщинами — это тоже было совсем на него не похоже. И, когда пришло время выбирать невесту, послушался мать — просто невероятно! Бабушка Реми по отцовской линии умерла, когда он был совсем маленьким, но те воспоминания, что сохранились, были не из приятных. Она ругала его за то, что он бегал по квартире, а однажды и вовсе оклеветала, сказав, что он украл деньги из ее кошелька. Зачем отец ее послушал?

Прохожий, который шел ему навстречу, сплюнул на тротуар, и, хотя Реми инстинктивно увернулся от плевка, просвистевшего мимо, как пуля, он не отвлекся от своих мыслей. Всем детям кажется, что мир начинается с их рождения. Но, становясь взрослыми, мы осознаём существование бесконечного цикла жизни, который начался еще до нашего прихода в этот мир и продолжится после того, как мы сделаем последний вдох. Мы понимаем, что наша история пишется и формируется под влиянием множества незнакомых нам людей. История Реми началась задолго до его появления на свет. Выбор Сируса, который он уже не мог объяснить и оправдать, стал его нынешней судьбой.

Реми огляделся, и ему почудилось, будто на миг границы привычного мироздания раздвинулись. Он увидел не только ряд припаркованных машин, закрытые на ночь витрины и собаку, поднявшую лапку, чтобы пометить колесо мопеда. Он услышал голоса предков, шепчущие ему на ухо о своих разочарованиях и победах, радостях и неудачах. Несмотря на все прожитые в Америке годы, он ощущал себя единым целым с этой несовершенной землей. Он был вылеплен из той же глины, что этот город.

В Штатах ему было некогда задумываться о таких вещах. В Америке он вечно спешил, доказывал Кэти, что достоин ее, ведь она рискнула и вышла за начинающего поэта. Отчасти из-за этого после колледжа он сменил род деятельности. В Бомбее он мог позволить себе быть идеалистом, сентиментальным мечтателем. Но даже папино состояние не обеспечило бы ему карьеру в Штатах. Глядя, как Кэти старается, учась на медицинском, он захотел добиться успеха своими силами. А с дипломом литератора содержать семью не получилось бы.

Впрочем, не он бросил поэзию — она сама его бросила. Реми выпустил один успешный поэтический сборник — «Падающая комната», он же стал его дипломной работой. Через две недели после окончания колледжа устроился в крупнейшее рекламное агентство в Колумбусе, и… ничего. Муза его покинула. То ли в наказание за то, что продал душу и обменял талант на стабильный доход. То ли потому, что Кэти развеяла меланхолию, которая подпитывала его литературное творчество, и на смену грусти пришел душевный покой. Покой — враг искусства. Он отказался от богатой внутренней жизни ради других наград: два года назад получил премию рекламного фестиваля «Клио», прошлым летом сделал ремонт на кухне, стал президентом местного филиала клуба «Ротари»[60]. Бывало, он вспоминал худощавого угрюмого паренька, бродившего по кампусу Университета штата Огайо в первом семестре, но видение было мимолетным, как мелькнувший между деревьев знакомый красный свитер. Он не успевал даже помахать пареньку, как тот исчезал из виду.

Но сегодня, прогуливаясь по улицам, слушая звуки Бомбея и вдыхая соленый океанский воздух, Реми снова ощутил зов прошлого. Так действовала на него Индия: снимала верхний слой, сдирала все наносное и заставляла верить не в будущее, как Америка, а в мертвую хватку былого. В Америке любой мог реализовать свои мечты; в Индии мечты приводили к краху.

«Но это же неправда, — заспорил он сам с собой. — Ты свободен. Ты сбежал из музея неудач. Тебе удалось выбраться».

Ночью во сне он видел лица женщин: Кэти, Моназ, Ширин, Дины, Роуз. Бестелесные, они проносились мимо, как игральные карты, вылетающие из-под руки сдающего. Матери, жены, дочери — они спорили, а он разрывался между ними. Он застонал, пытаясь прогнать наваждение.

Его разбудил колокольный звон.