Пока Первез вез их в ресторан на своей машине и болтал о том о сем, Реми мысленно репетировал, что скажет родне за ужином. Он собирался потребовать, чтобы после его возвращения в Америку Первез и Рошан лучше заботились о матери. Один из них должен заглядывать к ней ежедневно; они должны следить, чтобы счета были оплачены вовремя, а если мама снова заболеет, немедленно сообщить ему об этом. Также важно ее баловать: заказывать цветы каждую неделю, приносить десерты и не жалеть денег на уход.

Он подождал, пока они доедят первое, и заговорил, чувствуя, что нашел правильный тон: твердый, но не обвинительный.

Рошан тут же начала обижаться и снова пожаловалась на сварливость Ширин. Но Первез прервал ее и извинился. Он, мол, был слишком занят работой и поручил жене все заботы о Ширин, а теперь в этом раскаивался. Ему не нравилось, как Ширин обращалась с его женой, он злился на это, но не должен был отстраняться от помощи: это было несправедливо по отношению ко всем.

— Прости, босс, — сказал Первез. — Ты столько для нас сделал. Ты имеешь право злиться.

— Я не злюсь, — машинально вырвалось у Реми; он даже не успел себя одернуть. Впрочем, в этой ситуации козыри были у него, и уступать было глупо. — Ладно, признаю, злюсь, — сказал он и смягчил свои слова улыбкой. — Но только немного. — Он ненадолго замолчал: официант принес ужин. Они заказали жареный рис с курицей, зеленую фасоль, жареные креветки и курицу по-маньчжурски. Официант наполнил тарелки и расставил их по столу, и каждое его движение было выверенным и точным, словно у швейцарского часовщика. Реми предпочел бы сделать это сам, но хорошо знал традиции подачи в индийских ресторанах и не стал ему мешать.

Когда официант ушел, Рошан оттолкнула тарелку.

— У меня нет аппетита. Я столько сделала для Ширин, а ты обвиняешь меня в том, что я ее забросила. Ты, верно, забыл, что она не святая.

— Рошан, я прекрасно знаю, как тяжело может быть с моей матерью, — сказал Реми. — Но и вы это понимали, когда соглашались на мое предложение. Я честно вам все объяснил.

— Это было три года назад! — почти прокричала Рошан. — Тебя не было три года! А обещал приезжать раз в год!

Реми задумался, как объяснить, что он был занят на работе, строил свой бизнес и помогал маме Кэти после операции на тазобедренном суставе. Все это отсрочило его возвращение в Бомбей. Он не собирался так долго задерживаться, но годы падали друг на друга, будто игральные карты, и пролетели незаметно.

— Надо было приехать раньше, согласен, — ответил он. — Простите, что не сдержал слово. — Он указал на тарелку Рошан. — Поешь, пожалуйста. Мы пришли не ссориться. — Заметив, что она пока не успокоилась, он предпринял еще одну попытку. — Слушай, я тебя не виню. Просто хочу сказать вот что… мама стареет. Кроме вас двоих у нее в Бомбее никого нет. Я прошу лучше о ней заботиться, только и всего. Сделать мне одолжение. Проявить доброту.

Он услышал в своем голосе заискивающие нотки и проклял себя, что сдался так быстро. Но был ли у него выбор? Скоро ему уезжать, а за такой короткий срок он не сможет найти никого, кому можно поручить ежедневную заботу о Ширин. Все его знакомые, кроме Рошан, работали полный день. А Первез — племянник его отца: немыслимо нарушать слово после того, как уже пообещал ему квартиру.

— Ладно, довольно, — сказал Первез, поглядывая на Рошан. — Хватит ныть, ешь. Мы тоже дали Реми обещание, разве нет? Ты сама много раз говорила, что мы обязаны ему всем хорошим, что теперь у нас есть! Без Реми мы до сих пор жили бы в той убогой комнатушке в Андхери! А я бы прозябал в банке. — Первез глотнул пива. — Знаешь что, кузен? Я удивлен, что ты так заботишься о матери. В прошлый раз тебе не терпелось уехать.

Реми заставил себя взглянуть Первезу в глаза.

— Знаю, — пробормотал он, — но я не думал… я… мама сейчас так слаба и беспомощна.

Он уставился на скатерть, пытаясь совладать с эмоциями. А когда поднял голову, поймал на себе сочувственный взгляд Рошан.

— Хорошо, что ты приехал, — сказала она и взяла вилку. — Всегда лучше… не копить прошлые обиды.

— Спасибо. Я тоже рад, что приехал. — Реми вдруг ощутил прилив благодарности к Моназ, хоть и не знал, чем закончится их история. Если бы не она, он не оказался бы в Индии как раз в тот момент, когда мать в нем нуждалась.

— Знаешь что? — сказала Рошан. — Поспи завтра подольше, а я утром поеду в больницу и сама навещу Ширин.

— Не надо, — ответил Реми. — Пока я в городе, я могу ходить к ней каждый день.

— А скоро ты уедешь?

Он замялся.

— Наверно, на следующей неделе. Я взял билет с открытой датой, но сейчас высокий сезон, свободных мест мало. И я бы хотел, чтобы мама выписалась и обустроилась дома до моего отъезда.

— У тебя уже круги под глазами, — заметила Рошан. Эта женщина не стеснялась говорить правду. — Отдохни завтра. Я поеду в больницу к десяти. Сменишь меня после обеда. Ладно, хватит с нас уже этих дукх-дава, поговорим о чем-нибудь повеселее!

Реми улыбнулся, услышав от Рошан старомодное выражение дукх-дава, иносказательно обозначавшее грустные разговоры, а буквально — лекарство от недуга. Правда, в переводе на английский оно теряло юмористическую окраску.

«В переводе многое теряется», — подумал он. За последние дни он испытал такой спектр эмоций, который не смог бы описать даже Кэти, знавшей его как никто другой. На миг он задумался, не рассказать ли Первезу и Рошан об истинной причине его приезда, но тут же отмел эту мысль. Еще не хватало, чтобы Рошан ежедневно справлялась о ситуации с Моназ. И чтобы родственники совали свой любопытный нос в его дела или жалели его, если все снова пойдет не так.