Приехав в больницу, Реми сказал матери, что Джанго и Шеназ желают ей скорейшего выздоровления, но Ширин, кажется, даже не поняла, о ком речь. Он уговорил ее съесть немного риса с желтым далом[37], но она все так же бесконечно гоняла еду во рту, пока он не велел ей прекратить. К его удивлению, она послушалась. Потом Реми достал кусок шоколадного торта, остатки которого Шеназ вчера завернула ему с собой.

— Попробуй торт, мама, — сказал он. — Помнишь «Ла патиссери» в отеле «Тадж-Махал»? Вы покупали мне там торт на день рождения.

Ему показалось или в ее глазах и впрямь промелькнуло любопытство? Как знать. Он отломил вилкой маленький кусочек торта и поднес к ее губам. Она высунула кончик языка и приоткрыла рот, напомнив ему птенца. Он обрадовался и подцепил еще кусок. Поднял глаза к потолку, благодаря Всевышнего за удачу, и понял, что запомнит этот момент навсегда.

— Помнишь, на мой двенадцатый день рождения ты заказала клубничный торт? А внук Темула засунул в него руку? Я так разозлился. Но твои великолепные сэндвичи с курицей меня утешили. До сих пор по ним скучаю.

Лежавшая на груди рука Ширин дернулась, и она что-то пробормотала.

— Что, мама? — спросил Реми. — Что ты сказала? — Он накрыл ее ладонь своей и почувствовал хрипы в ее легких.

Когда она заговорила, он заметил, что ее язык испачкан шоколадом.

— Я… тебе… сделаю, — сказала она.

Неужели он не ослышался?

— Спасибо, мама, — наконец поблагодарил он. — Будем считать, ты пообещала. Когда поправишься, приготовишь мне свои фирменные сэндвичи.

Ширин съела еще два кусочка торта и отвернулась. Реми уже знал, что так она подает сигнал, что больше не хочет.

— Остатки уберу в холодильник. Доешь потом.

Когда он вернулся из общей комнаты, Ширин уже крепко спала.

В коридоре послышались шум и голоса, возвещавшие о начале обхода. Реми тут же вышел из палаты. Как же быстро он привык к больничному распорядку! Он стал с нетерпением ждать, пока доктор Билимория и его ординаторы закончат осмотр в соседней палате. Когда доктор вышел, Реми направился к нему, не обращая внимания на его удивленный вид.

— Она начала есть, — торжествующе сообщил он, — и она со мной говорила. Клянусь, это правда.

Билиморию, кажется, ничуть не впечатлила эта новость.

— Хорошо, — сказал он. — Что именно она ела?

— Э-э-э… шоколадный торт. Несколько кусочков.

— Ей нужна питательная пища, — проговорил Билимория с акцентом на каждом слове, — а не пустые калории. Она так медленно идет на поправку в том числе из-за истощения.

Реми уловил осуждение в голосе Билимории и беспомощно посмотрел на старого врача. Тот упорно не понимал всю значимость случившегося и не мог знать, что такие моменты взаимопонимания для них с матерью — огромная редкость. Ликование сменилось стыдом.

Билимория повернулся к медсестре.

— А что было ночью? У пациентки поднималась температура? Кислород стабильный?

Они начали изучать карту Ширин, и Реми почувствовал себя глупым и лишним. Так ли важны эти крошки шоколадного торта в сравнении с уровнем кислорода и хрипами?

Он задержался у порога и стал смотреть, как Билимория будит Ширин и слушает ее сердце и легкие. Мать лежала с открытыми глазами, но никак не реагировала.

Врач вышел в коридор и накинулся на сестру.

— А почему никто не заставляет ее садиться на стул и ходить по коридору? Если она будет все время лежать в кровати, жидкость из легких не уйдет. Да и пока лежит, ей нужно каждые час-два менять положение. — Он взглянул на Реми. — Передайте это ночной сиделке. Очень важно не допустить пролежней. И пусть встает и ходит каждый день. Хотя бы до туалета.

Реми покраснел. Почему он сам не подумал о пролежнях? Когда отец умирал, они с матерью его постоянно переворачивали.

— А прогресс есть, доктор? Улучшения?

— Легкие не очистились. Но ночью жара не было; это хорошо. — Билимория коротко кивнул и отвернулся, прошел несколько шагов, остановился и с улыбкой добавил: — Здорово, что вы приехали. И навещаете ее. Это поможет.

— Спасибо, — прошептал Реми. Билимория и ординаторы ушли, взмахнув полами белых халатов, а он остался стоять в коридоре. Он так поразился перемене в поведении Билимории, что забыл спросить: как это поможет? Кому?

Реми ждал за дверью, пока санитар и медсестра переворачивали Ширин. Она стонала, и ему было невыносимо это слышать. Когда он вошел, мать лежала на боку. В нос ударил запах талька, который ей насыпали под подгузник. В детстве мать натирала ему тальком подмышки, поэтому он мгновенно узнал этот запах. «Руки вверх», — приказывала она тогда, десятки лет назад, словно персонаж любимых папиных голливудских вестернов. Реми хихикал и повиновался.

— Всё хорошо, мама? — шепотом спросил он. Она открыла глаза. Ее взгляд пылал ледяной яростью. Как знакомо. У него пересохло во рту. — Они двигали тебя неаккуратно? Прости, — сказал он. — Я оставлю им денег и попрошу, чтобы впредь были бережнее.

Сказал, а сам подумал: «А кто будет платить после моего отъезда?»

Во второй половине дня Реми зашел в маленький цветочный магазин, мимо которого проходил вчера, и заказал корзину с самыми пахучими цветами: розами, жасмином и цеструмом. По пути в больницу он вдыхал их сладкий аромат.

В палате он поставил корзину на комод с расчетом, что Ширин проснется и первым делом ее увидит. Он сам удивился своему стремлению угодить матери. Неужели любовь к ней всегда жила в трещинках его окаменевшего сердца?

Однажды Кэти сказала, что даже дети абьюзеров любят своих родителей.

Но его мама не была абьюзером. Или была? Можно и так сказать. Одно время она щипала его тайком, но, к счастью, этот странный период быстро закончился. А когда ему было восемь, она произнесла ужасные слова: лучше бы ты не родился. Он не помнил, по какому поводу. Он будто оградил эти слова стенами, и они стали существовать сами по себе — парить в вакууме. Через час она извинилась, осыпала его поцелуями, стала молить о прощении. Она корила себя, и это испугало его сильнее, чем брошенная сгоряча фраза. Он ее, конечно, простил, но так и не забыл, что она сказала. С тех пор он стал чувствовать себя навязчивым чужаком, тем, кого не приглашали, а он все равно пришел в дом, где ему не рады. Вот только этим домом была его собственная жизнь.

Когда он рассказал об этом случае своему психотерапевту, тот нахмурился и заметил, что в этом ключ к пониманию его самовосприятия. Реми пошел к психотерапевту через три года после свадьбы с Кэти. У жены был горячий нрав, и всякий раз, когда она злилась, Реми реагировал привычным образом: цепенел и терял дар речи.

— Ну скажи хоть что-нибудь! — воскликнула Кэти во время одной из ссор. — О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Ни о чем? Реми, я не Ширин! Я не твоя мать, ясно?

Он вспыхнул от гнева.

— Вот почему я не рассказываю тебе о своем прошлом! Ты мне все потом припоминаешь.

Кэти посмотрела на него в слезах.

— Ох, Реми, — прошептала она. — Видел бы ты себя сейчас. Я… я никогда тебя не брошу, дорогой. Но ты должен с кем-то об этом поговорить.

Он отвернулся, возненавидев ее за напоминание об ужасных двух неделях, когда мама от них уходила. Реми тогда отправили в Лонавалу со старой соседкой, а когда он вернулся в Бомбей, мамы уже не было. Около недели они с отцом жили вдвоем, и мрак и ужас тех дней навсегда отпечатались в его теле на клеточном уровне.

Что ж, — подумал Реми, оставив на комоде цветочную корзину и выходя из палаты, — Кэти оказалась права: еженедельные встречи с психотерапевтом действительно помогли. Как только он начал посещать сеансы, случилась странная вещь: они с женой перестали ссориться и как никогда сблизились.

Он сел на деревянную скамью в коридоре и стал ждать, пока проснется мать. Грело послеобеденное солнце, сильное и надежное, как отцовская рука, поддерживающая спину. Утром Кэти сказала, что в Колумбусе идет снег. Хотя его угнетало все происходящее в Бомбее, он совсем не скучал по зиме в Огайо.

От размышлений Реми отвлек какой-то старик.

— Сахибджи, дикра[38], — поздоровался он, — кто твой пациент?

Реми уже знал, что этим вопросом принято начинать светскую беседу с родственниками больных.

— Добрый день, дядя, — ответил он. — Мама.

Старик рассеянно кивнул.

— А у меня жена, — он указал подбородком на соседнюю палату. — Шестьдесят восемь лет в браке.

— Ого, — сказал Реми, — поздравляю.

— Спасибо. — Старик поморщился. — Но она очень болеет. Врач сказал, надежды нет.

— Мне очень жаль.

— Меня зовут Мехернош, — представился он и громко плюхнулся на скамейку рядом с Реми.

— Приятно познакомиться. Я Реми.

— Реми, — повторил Мехернош, будто хотел запомнить его имя. — Необычное имя для парса. Уменьшительное от Рохинтон?

— Нет. Это мое настоящее имя. Родители назвали меня в честь одного своего друга, француза.

— Ясно. — Глаза Мехерноша затуманились. — Знаешь, — через секунду добавил он, — мой покойный отец любил повторять: ничто не вечно. Он был прав.

Реми кивнул, не зная, как ответить.

Мехернош искоса на него посмотрел.

— У тебя есть семья?

— Жена.

— Долгих вам лет, — благословил его Мехернош. — Живите долго и будьте здоровы, дикра.

— Моя мать в той палате, — сказал Реми и показал нужную дверь. — Я пробуду здесь весь день. Если я смогу вам чем-то помочь…

— Спасибо, — ответил Мехернош и всмотрелся в Реми. — Ты же не отсюда? Ты иностранец?

Реми действительно ощущал себя иностранцем в этот приезд в Бомбей, но почему-то внутренне воспротивился такому определению.

— Я живу в Америке, дядя, — сказал он. — Но вырос здесь. Коренной бомбеец, до мозга костей.

Мехернош кивнул.

— Моя дочь тоже уехала в Штаты. Живет в Сиэтле. — Он вздохнул. — Такова судьба парсов. Америка забрала детей у многих из нас.

— Мне жаль, — сказал Реми, словно извиняясь от имени всей парсийской диаспоры и борясь с желанием взять старика за руку.

— Почему жаль? Надо ехать туда, где много возможностей. Ведь именно это привело в Индию наших персидских предков. Моя Джесси хорошо устроилась в Штатах.

Реми вспомнил слова Сируса об Америке. Тогда он уже встретил Кэти, перед ним открывалось новое будущее — казалось, будто кто-то раздвинул тяжелые портьеры и впустил солнечный свет в темную-темную комнату. Сирус был владельцем одной из крупнейших инженерных компаний в Бомбее, но давно смирился, что его сын, интроверт и творческая личность, не пойдет по его стопам и не будет заниматься семейным бизнесом. «Не возвращайся, — сказал он ему по телефону. — Строй свою жизнь в Америке. Не позволяй никому лишить тебя мечты. Твое счастье и успех станут моей наградой, Реми. А о матери не беспокойся — я с ней поговорю. Она образумится, увидишь».

Червоточина горя, поселившаяся в груди Реми после смерти Сируса, начала расползаться. Будь Сирус жив, ему сейчас было бы намного легче. В представлении Реми отец походил на Индиану Джонса: вооруженный метафорическим мачете, он сносил все препятствия на пути сына — хоть семейные, хоть бюрократические. Реми взглянул на сидящего рядом дрожащего старика и пожалел незнакомую Джесси из Сиэтла. Мехернош любил дочь, это было очевидно, но Реми знал, что отец Джесси не готов сгореть дотла, лишь бы не вспыхнул ни один волосок на ее голове. Никто из его знакомых на это не пошел бы. Кроме Сируса.

Парсийские отцы. Сентиментальные, любящие — о таких говорят «душа нараспашку». Конечно, бывали и исключения. До него доходили истории о парсах-алкоголиках, абьюзерах, жестоко обращавшихся с детьми и женами. Ему повезло дважды в жизни: один раз с отцом, другой раз с Кэти. Незаслуженная удача. Может, его тернистые отношения с матерью просто призваны уравновесить это счастье.

Зазвонил телефон: Шеназ. Реми похолодел: что, если Моназ связалась с ней, и теперь Шеназ звонила сообщить, что усыновление состоится? Он виновато улыбнулся Мехерношу, поднялся и отошел на несколько шагов.

— Здравствуй, дорогой, — сказала Шеназ. — Как мама?

— Почти без изменений, — ответил Реми, — но съела кусочек твоего шоколадного торта.

— Замечательно. Обними ее за меня, ладно? Слушай, я думаю, что приготовить на ужин. Что ты хочешь?

Он засомневался, стоит ли рассказывать Шеназ об их странной встрече с Гауравом, но все же решил ничего не говорить. Ситуация была деликатная: Моназ требовалось время, чтобы отгоревать и принять решение, и он не собирался ей мешать.

— Шеназ, я сегодня не приду, — сказал он. — Обещал Первезу отвести их с Рошан на ужин.

— Да пусть катится к чертям, йаар![39] С нами веселее.

Реми улыбнулся.

— Я знаю. Но я уже договорился.

Шеназ фыркнула.

— Ладно. Но завтра, будь добр, приходи.

Привлекательная женщина требует, чтобы он пришел в гости, — что может быть лучше?

— Завтра я приду, обещаю, — ответил он.