Наутро в дверь постучали. Моназ стояла в коридоре, прислонившись к стене. По глазам было видно, что она недавно плакала.

В этот раз Реми впустил ее молча; она, заламывая руки, села на то же место на диване, что и вчера. У него упало сердце. Весь ее вид свидетельствовал о том, что она мучается, не в силах принять решение.

— Пить хочешь? — дежурно спросил он.

— Воды, если можно.

Он открыл холодильник, чтобы налить ей холодной воды, но в последний момент решил угостить ее апельсиновым соком, который Хема выжала для него вчера. Моназ взяла стакан без возражений, будто сама забыла, что попросила другое. Сделала глоток, а Реми сел рядом и посмотрел на нее.

— Это вы его переубедили, дядя? — наконец выпалила она.

— Что?

— Гаурава. Вы ему внушили, что надо просить меня отказаться от ребенка?

Реми тяжело вздохнул. Эта девушка и ее многострадальная личная жизнь порядком его утомили. «Твой Гаурав — самовлюбленный козел, — хотелось сказать ему. — Ты что, сама не видишь, что будешь с ним несчастна?»

Вместо этого он произнес:

— Моназ, ты не спрашивала себя, зачем Гаурав захотел со мной встретиться? Он все уже сам решил. Он не хочет жениться, дорогая.

Моназ разрыдалась, а ему стоило больших усилий остаться на месте. Он был один в квартире с девчонкой, чье сердце разбили. Любое проявление доброты с его стороны могло быть расценено неправильно, даже сочувственное похлопывание по плечу. Если бы Реми остался в Индии, он бы не колебался и обнял девушку, которая по возрасту годилась ему в дочери. Но жизнь в Америке обострила его чувствительность к личным границам и сексуальным намекам. Он представил, как отреагировал бы Джанго на его смятение: наверняка бы расхохотался, покачал головой и сказал: «Вы, американцы, совсем с ума посходили. Куда ни плюнь, везде вам мерещатся домогательства». Реми не двинулся с места и лишь тихо проговорил:

— Мне очень жаль. Понимаю, как тебе больно.

— Зря я рассказала ему про вас и усыновление, — сетовала Моназ сквозь всхлипы. — Я люблю его! Я была так счастлива, когда он ко мне вернулся.

Реми открыл было рот, чтобы возразить, напомнить, что они с Гауравом почти не знакомы и Моназ никак не может любить этого надменного самовлюбленного нарцисса, который только и может, что причинять ей боль. Но он осекся, вспомнив, что́ всегда говорила жена: «Любовь — это химия. Или она есть, или ее нет». Он вспомнил, что было с ним самим, когда он впервые увидел Кэти: у него перехватило дыхание, будто его ударили в грудь. Ему повезло, что Кэти ответила взаимностью. А Моназ не повезло.

— Мне очень жаль, — повторил он. — Ты еще найдешь того, кто тебе подходит, обещаю.

— Как, дядя? — горько спросила Моназ. — Мы же в Индии! Здесь никто не женится на девушке, родившей вне брака!

Реми заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Есть еще один вариант.

— Вы все еще хотите усыновить моего ребенка? Вы готовы мне довериться? После всего, что я сделала?

Он пожал плечами. Доверял ли он девушке, которая сидела напротив и заливалась слезами? Нет. Но у него не было выбора. А у нее — тем более.

— Возможно, я — твой лучший шанс, а ты — мой, — сказал он и почувствовал, что это чистая правда. В тот момент он пожалел, что Кэти нет рядом. Будь она здесь, Моназ без колебаний позволила бы им усыновить ее ребенка. Кэти излучала спокойную уверенность, которая непременно впечатлила бы девушку. Увы, сейчас нужно было справиться одному. Реми чувствовал, что его усилий недостаточно. Он знал, что станет хорошим отцом, если Моназ доверит ему ребенка, ведь у него самого была отличная ролевая модель. Но этому нужно было еще случиться. Будущее вдруг показалось пугающим.

Он взглянул на часы.

— Скоро придет уборщица, — сказал он. — Не хочу при ней обсуждать личные дела.

— Значит, Гаурав просто сообщил вам, что передумал? — еще раз спросила Моназ, будто и не услышав его.

— Да. Рассказал, что живет в большой семье и тебе будет очень сложно приспособиться. Моназ, послушай. Они синдхи. Их обычаи очень отличаются от наших, дикра[40]. Понимаешь?

— Но вы же женились на иностранке, дядя. Ваша жена — американка, — упрямо напомнила Моназ.

Реми вздохнул. Как объяснить, что между ним и Кэти зародилась мгновенная связь сразу же, как они встретились в доме Ральфа Эддингтона?

— Моназ, разница в том, что наша с Кэти любовь была взаимной, — как можно мягче ответил он. — Но Гаурав… похоже, в вашем случае все не так.

Моназ снова заплакала.

— Значит, он мне соврал! Он же говорил, что любит, когда… ну, вы понимаете… когда захотел заняться со мной кое-чем.

Реми ненадолго прикрыл глаза.

— Мужчины иногда так делают, — признал он. Наивность Моназ его раздражала. Почему он вынужден вести с ней этот разговор? Где ее мать? — Так поступать нехорошо, но их это не останавливает.

Моназ высморкалась и посмотрела на него.

— Как же мне быть? — спросила она.

Реми задумался.

— А ты говорила с Шеназ с тех пор, как… Гаурав передумал?

— Нет. Тетя Шеназ и так на меня сердится. За то, как я с вами поступила. — Она плаксиво поморщилась.

— А я не сержусь, — ответил Реми. — Я… ты не виновата. Я не держу на тебя зла, Моназ. Я разочарован, это факт, но сочувствую твоим бедам. Это непростое решение.

Моназ бросила на него долгий пронизывающий взгляд и кивнула.

— Правду про вас говорят, дядя Реми: вы очень хороший человек. — Она убрала платок в карман. — У вас есть фотография жены? Хочу ее увидеть.

Он сел на диван возле нее, держась на почтительном расстоянии, пролистал галерею, выбрал снимок и сказал:

— Вот, смотри. — Он открыл красивую фотографию: на ней Кэти стояла на заднем дворе их дома, за спиной сияло осеннее солнце и подсвечивало ее темные волосы. Они были женаты уже пятнадцать лет, но при виде красавицы-супруги у него до сих пор ускорялся пульс.

— И правда красивая, — сказала Моназ, и он с гордостью кивнул и показал ей другие фотографии.

— Думаю… думаю, она станет хорошей мамой моему сыну, — надломленным голосом произнесла Моназ, и у Реми защемило сердце, когда он осознал, какой серьезный выбор стоит перед этой девушкой и что от нее требуется в столь юном возрасте. Разве в девятнадцать лет можно понять, правильно ли решение, которого потом уже не изменишь, и повлечет ли твой выбор печаль и сожаления длиною в жизнь или же принесет облегчение и уверенность? Возможно, после того как Моназ откажется от ребенка, перед ней откроется новое светлое будущее, а может, этот поступок навсегда отгородит неприступной стеной заветный уголок ее сердца.

— Послушай, — сказал он, — я пробуду здесь еще несколько дней. Необязательно решать сегодня. Предлагаю тебе поговорить с Шеназ. Ты уверена, что не можешь довериться родителям?

Моназ замотала головой, не дав ему договорить.

— Ни за что, дядя. Отец убьет меня, если узнает, что… что я занималась этим с Гауравом.

— Ясно. Что ж, тогда поговори с дядей и тетей. Они тебя любят. — Он встал. — Прости, Моназ, но перед уходом в больницу мне нужно кое-кому позвонить.

Моназ тоже поднялась с дивана.

— Надеюсь, ваша мама скоро поправится, — сказала она. Не успел он ничего предпринять, как она бросилась к нему и задушила в объятьях. — Спасибо, что вы такой добрый, дядя Реми.

Реми обнял ее в ответ, хотя знал, что в любой момент может зайти Хема.

— Все хорошо, — прошептал он, — все разрешится. Увидишь.

Как только Моназ ушла, он взял телефон, чтобы позвонить Кэти, но в последний момент передумал. Нет смысла сообщать ей о каждом капризе Моназ. У Кэти напряженная работа, а он всегда старался оберегать ее от плохих новостей и сам решать проблемы. «Мы живем на улице Созависимости», — шутила она.

Через два часа позвонил Джанго.

— Вот это да, — сказал он, когда Реми взял трубку, — не ожидал такого развития событий, йаар[41]. Шеназ позвонила и сообщила новости. Ты счастлив?

— Не знаю. Не хочу радоваться, пока она окончательно не решит.

Джанго фыркнул — мол, не стоит тут волноваться.

— Решение будет в твою пользу, не переживай. Вероятность, что она оставит ребенка — нулевая.

Реми засомневался, стоит ли поднимать чувствительную тему.

— А вы уверены? Вы с Шеназ точно не захотите сами усыновить этого ребенка, Джанго? Если что, я пойму.

— Ну уж нет, йаар, — ответил Джанго. — Мы к нашей жизни привыкли. Знаю, как это прозвучит, но у нас с Шеназ напрочь отсутствует родительский инстинкт. Мы любим баловать чужих детей, но слишком ценим свою свободу и независимость. Наверно, мы просто эгоисты.

— Вовсе нет. Мы с Кэти пару лет назад думали так же. А потом… что-то в ней изменилось. Сейчас… — он понизил голос, — …она просто одержима идеей материнства.

— Но ты ведь тоже хочешь ребенка?

— Да, думаю, да.

Рядом с Джанго кто-то заговорил, и тот куда-то заторопился.

— Слушай, мне пора. Приезжай сразу после больницы. Я пришлю машину.

— Я могу взять такси, — возразил Реми.

— Не нужно. Все равно водитель целыми днями мух ловит, лентяй чертов, — ответил Джанго. — Пусть хоть поработает. Приезжай сразу к нам.

Вечером, садясь в машину Джанго — «Тойоту-Камри» с кондиционером, — Реми был вынужден признать, что это куда более удобный способ передвижения, чем жаркое и тесное такси. Половина таксистов в Бомбее зажигали в машинах ароматические палочки, отчего у Реми обострилась аллергия. Защититься от выхлопов и воя клаксонов можно было, лишь закрыв окна, но тогда в такси — дешевых «Хёндаях» — становилось невыносимо душно. Другая половина водителей врубали индийскую музыку на полную громкость. А вот в машине Джанго стояла блаженная тишина; Реми расслабился на мягком кожаном сиденье и закрыл глаза.

Хотя сегодня он провел в больнице всего полдня — Рошан сдержала обещание и навестила маму утром, — он совершенно выбился из сил. Чтобы скоротать время, попробовал написать стихотворение, но, как всегда, воображение застопорилось после нескольких строк, и он раздосадованно выкинул листок бумаги. Когда они ухаживали за папой дома, ритм жизни был совсем другим. Надо было и с посетителями пообщаться, и белье выстирать, и на телефонные звонки ответить. Теперь же единственной радостью было согласие Ширин сделать несколько глотков кока-колы или съесть кусочек десерта.

Хоть Реми и решил баловать мать, он беспокоился, что она питается почти одним сладким. Сахар стал их способом общения. Его удручало не только состояние матери: почти в каждой палате, мимо которой он проходил, лежал пациент преклонного возраста, неотступно напоминая о сокращающейся численности парсов, общины, находившейся на грани вымирания. «Смотрите на меня и запоминайте, — говорил Реми своим друзьям-американцам, когда те спрашивали о зороастризме. — Я — динозавр. Скоро нас не станет, как шейкеров[42]».

Реми никогда не отличался религиозностью, но, шагая по коридорам «Парси дженерал», чувствовал зов крови и родство со стариками, лежавшими в этих палатах, — экспонатами минувшей благородной эпохи. Если они все-таки усыновят ребенка Моназ, подумал он, надо провести навджот — церемонию посвящения в зороастрийскую веру. Он был уверен, что Кэти его поддержит.

— Сэр, мы приехали, — объявил водитель Джанго.

Реми вздрогнул и проснулся.

— Отлично. Спасибо. — Он достал из кошелька сто рупий. Как того требовал обычай, водитель сначала отказался, затем взял чаевые.

Реми зашел в открытую дверь. Джанго стоял за барной стойкой и раскладывал по бокалам лед.

— Заходи, заходи, — позвал он. — Садись, будь как дома. Как прошел день?

Реми взял из рук друга бокал. Если бы не Джанго и его супруга, это была бы очень грустная поездка.

В гостиную зашла Шеназ.

— Как ты, джаан?[43] Как мама?

Он пожал плечами.

— Держится. Сегодня я приехал после обеда. Кажется, она стала чуть восприимчивее. И температуры не было уже две ночи подряд.

— Отличные новости, — сказала Шеназ и села рядом с ним на диван. — Прости, что моя племянница продолжает разыгрывать мелодраму. После тебя она приходила сюда.

— Ничего страшного. Она не виновата. Она очень юна, а решение серьезное.

— Да. Но ребенок не станет ждать, пока она подберет сопли. Он родится в срок, и не важно, готова она или нет.

— И о чем вы договорились?

— Я ей сразу сказала — пусть решает раз и навсегда. Она прекрасно знает, какая тяжелая жизнь ее ждет, если она станет незамужней матерью-одиночкой. Тут вам не Америка. Ее заклеймят.

— Странно это все, — сказал Реми. — Кажется, что вокруг сплошной прогресс — небоскребы, торговые центры. Но это впечатление обманчиво. Отношение к людям не изменилось с тех пор, как я здесь жил.

Джанго наполнил его бокал.

— А некоторые политики хотят отбросить нас назад, а не идти вперед, — заметил он. — Это все ложная ностальгия по прошлому, которого никогда не было. Их послушать, так индусы изобрели все, от скрепок до космических ракет. Эти лгуны перевирают историю.

Реми вздохнул.

— В Штатах сейчас происходит то же самое, босс, — сказал он. — Якобы американцы везде были первыми. Ведут себя так, будто остального мира не существует.

— Ну это не новость. Помнишь, в детстве мы шутили, что американцы знают о космосе больше, чем о других странах?

Реми кивнул. Он приехал в Америку в 2003 году, и тогда его поразило, что американские флаги висят повсюду, даже в автосалонах. Его шокировал американский шовинизм. Двумя годами ранее он читал о кошмарном теракте 11 сентября в The Times of India и возмущался, как и люди во всем мире. Он понимал причины патриотической волны, охватившей США после атак на башни-близнецы, но в последующие недели и месяцы стало ясно, что трагедию используют как оправдание для нападения на слабых. Ею объяснялись облавы на мусульман и сикхов в Нью-Йорке, бомбардировки Афганистана, загнавшие гражданских в каменный век, и вторжение в Ирак под совершенно фантастическим предлогом. Но Реми никак не мог предположить, что Америка станет такой, как сейчас.

Хотя в Америке всегда имелись проблемы, в представлении Реми эта страна всегда была единственной в своем роде, неповторимой, как индийское манго. Теперь же впервые в жизни ему стало казаться, что она такая же, как все. Теперь он жил в стране, где правили те же племенные порядки и ненависть, что и в других, менее развитых государствах. Американская демократия всегда представлялась ему дубом-великаном с вековыми корнями. Но выяснилось, что корни эти уходят не так уж глубоко, дерево держится на обычаях и хороших манерах, и, чтобы выкорчевать этот самый дуб, всего-то и надо, чтобы один человек отказался играть по правилам гражданского общества и демократии.

— Реми, — окликнула его Шеназ, — что случилось, дорогой? У тебя такой расстроенный вид. Пожалуйста, не беспокойся так о Моназ. Увидишь, она придет в чувство.

Он покачал головой.

— Я не о ней беспокоился. Я просто подумал, что… Впрочем, неважно. — Он не мог объяснить, почему чувствует, что его новая родина его предала. То, что разочарование наступило после президентства Обамы, казалось особенно жестоким, будто он попался на приманку, а потом его обманули. Обама родился в США, но, представляя путь Америки и ее место в мире, мыслил глобально, почти как эмигрант. Услышав, как молодой чернокожий сенатор правильно произносит название Пакистана — с ударением на последний слог, а не «Пэ́кистэн», как принято в Штатах, — Реми подумал: «Он один из нас». В тот же день он пожертвовал деньги на предвыборную кампанию, и за восемь прекрасных лет его вера в президента оправдалась.

Джанго сидел напротив со стаканом пива.

— Гита жарит кебабы? — спросил он жену. — Может, съедим их на закуску?

— Ешь кешью и вафли, — одернула его Шеназ. — Не вмешивайся в мое меню.

Джанго с улыбкой повернулся к Реми.

— Видишь, как она мной понукает? — Он откашлялся. — Можно спросить кое-что? Если Моназ согласится, ты возьмешь ребенка? После того, что она учудила?

— Я… я должен посоветоваться с Кэти. Но думаю, да.

Джанго хлопнул себя по бедру.

— Тогда решено. На этой неделе надо откровенно с ней поговорить. Нельзя мучить тебя неопределенностью. На кону моя репутация!

Реми открыл было рот, чтобы успокоить Джанго, но тут в дверь позвонили.

— Саала[44], кого принесло в такой час? — воскликнул Джанго.

Пришел Соли, их общий школьный друг, которого Реми не видел более десяти лет.

— О Боже! — воскликнул Реми. — Сол! Ты отлично выглядишь.

Соли удивился не меньше.

— Арре, маленький босс! Какими судьбами в Мумбаи? — Он повернулся к Шеназ. — Я мимо проходил, решил зайти на пару минут. Не помешал?

— Конечно, нет! Заходи, садись. Что будешь?

Джанго налил Соли выпить, и тут в дверь снова позвонили.

— Наверно, курьер из аптеки, — предположила Шеназ. — Я заказывала спрей от насморка.

На пороге стояли четверо: бывшая одноклассница Реми Гульназ рядом с незнакомым мужчиной и Джозеф с женой Сабриной.

— Реми, привет! — Джо расплылся в улыбке. — Ты как будто привидение увидел.

— Что происходит? — спросил Реми.

Джанго запрокинул голову и расхохотался.

— Ты бы себя видел, приятель. Я просто решил пригласить школьных друзей и устроить маленький праздник в честь твоего возвращения домой! Надеюсь, ты рад.

— Реми, познакомься с моим мужем Хуссейном, — Гульназ улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки.

Реми вспомнил, что несколько лет назад Гульназ присылала приглашение на свадьбу. Отправили ли они подарок? Этим всегда занималась Кэти.

— Поздравляю, — сказал он и пожал руку высокому худощавому мужу Гульназ. — Рад наконец с тобой познакомиться.

— Я тоже, Реми. Мне про тебя много рассказывали.

Реми обнял Гульназ.

— Наша маленькая Гулу наконец вышла замуж! — воскликнул он. — Даже не верится.

— Ага, представляешь! В моем-то возрасте! К счастью, у мужа плохое зрение.

— Не говори ерунду. Ему с тобой повезло.

Следом пришли еще три пары. Несколько долгих минут Реми оставался в центре внимания: все спрашивали о его матери и интересовались, почему Кэти не приехала. Судя по их расспросам, Джанго никому не рассказывал об истинной причине его визита в Индию, и Реми мысленно поблагодарил его за это. Ему не хотелось становиться объектом чужого сочувствия и любопытства.

Служанка принесла закуски, Реми сел на диван с бокалом, и начался оживленный разговор. Все перебивали друг друга, каламбурили, перешучивались. Если бы не седина, уже засеребрившаяся в волосах у многих, можно было подумать, что они еще в школе. Даже спустя годы Реми помнил этих ребят, помнил, какими они были в четвертом классе, в седьмом, в день объявления результатов выпускных экзаменов. (Они с Гульназ окончили школу с отличием; Джанго — с дипломом отличия второго класса[45].) Они вспоминали учительницу географии, в которую были влюблены все мальчишки, и ночную поездку на поезде, когда они перемазали зубной пастой лица одноклассников.

Реми понимал, что ему так комфортно рядом с этими людьми не только потому, что их объединяет общее прошлое. Они принадлежали к одной культуре. Его друзья, как и он сам, говорили по-английски, изредка добавляя в речь словечко или фразу на гуджарати или хинди — привычка бомбейцев-полиглотов. Джо и Джанго походя отпускали ругательства, пересыпая свою речь бранными словечками вроде бхенчот и мадарчот[46], но в устах этих весельчаков они не звучали грубо.

Реми вспомнил прошлое Рождество в доме Роуз, своей тещи. Рассказывая, как хорошо идут дела в агентстве в этом году, он постучал кулаком по столу и сказал: «Тьфу-тьфу-тьфу». Кэти и Роуз удивленно переглянулись.

— В чем дело? — спросил он.

— Ни в чем, — ответила Кэти. — Просто в Америке мы говорим «постучи по дереву». — Они тогда вместе посмеялись, но слова жены его немного задели, как будто это «мы» не включало его самого и они с женой принадлежали к разным категориям. Реми ощущал себя американцем до мозга костей, но в такие моменты невольно задумывался: он-то искренне принял все американское, но приняла ли его Америка?

Хотя с тех пор прошло много лет, он по-прежнему злился, вспоминая Билла Уорнера, менеджера с первой работы. Здороваясь с ним по утрам, тот говорил: «Намасте, Реми». Произносились эти слова с певучим индийским акцентом, хотя в реальности никто из знакомых Реми индийцев таким акцентом не отличался. Реми в жизни не говорил никому «намасте», его «королевский» английский, свойственный индийцам из благородных семей, был куда лучше, чем у Билла, но он только что закончил колледж и радовался, что ему удалось устроиться в крупнейшее рекламное агентство в Колумбусе. Поэтому у него не было выбора, кроме как улыбаться и отвечать: «Все хорошо, Билл. А у тебя?»

С тех самых пор это скрытое оскорбление не давало ему покоя. Он не стал бы называть это расизмом: Реми нравился Биллу, он всегда его поддерживал. Реми осознавал привилегии, защищавшие его от худших проявлений расизма: он был образован, хорошо говорил по-английски, у него была светлая кожа, безупречные манеры, он обладал приятной внешностью и женился на американке. Но как же тогда назвать это приветствие, с которым Билл обращался к нему все три года, что Реми работал в агентстве? Есть ли этому название? Как быть со стыдом, который он испытывал всякий раз, когда об этом вспоминал, и с беспомощной неловкостью, которую чувствовал до сих пор? Как ни странно, ему было бы проще подвергнуться откровенной, прямой дискриминации — тогда хоть отпал бы вопрос, как это называется.

Самая озлобленная и циничная часть его души даже радовалась, что в последние три года миллионы американцев обнажили свою ксенофобию и недоверие к иностранцам. Он облачился в это новое знание, как в плащ, и носил его поверх своих дорогих костюмов. Он понял, что, хотя ему позволили откусить довольно большой кусок американской мечты, ему никогда не стать в Америке своим. Да и в любой другой стране тоже. Таково вечное проклятье эмигранта — разделенная душа. В Америке он всегда будет чужим, но, как ни парадоксально, и в Индии ему своим уже не стать.

Он наклонился к Гульназ, сидевшей рядом с ним на диване, и обнял ее за плечи.

— Привет, дорогая, — прошептал он. — Рад видеть тебя такой счастливой.

Ее глаза заблестели, и она улыбнулась.

— Представляешь, — прошептала она, — я вышла замуж! А ведь думала, что умру старой девой. Лучше поздно, чем никогда, да?

— А он же… — Реми запнулся, — …он же мусульманин? Родственники были против?

Гульназ вдруг посерьезнела.

— Ты не поверишь, Реми, — ответила она. — Я сама была против.

Реми расхохотался от абсурдности ее слов.

— Как же так, дорогая? — спросил он.

— Сейчас объясню. Видишь ли, я очень горжусь, что я парсийка. Веришь или нет, я никогда не хотела выходить за человека другой религии. — Она пожала плечами. — Но что я могла сделать? Он неотразим.

— Справедливо. Он замечательный. И явно тебя любит.

— А еще очень похож на нас, парсов, Реми. Биндаас[47]. Беззаботный. Пьет как сапожник. И решительно отвергает вегетарианство, совсем как мы.

Поймав на себе вопросительный взгляд Хуссейна, Реми рассмеялся. А чуть погодя рассмеялся еще раз — до того приятно ему было находиться в компании старых друзей, вдали от тягостной больничной обстановки. Джанго встревоженно посмотрел на него, и он показал другу поднятый вверх большой палец.

Гульназ взяла его за руку.

— У тебя все в порядке, джаан?[48] С мамой справляешься?

— Все нормально. — Он пожал плечами. — Что есть, то есть.

Она сжала его руку.

— Я так рада, что ты здесь.

Он тоже был рад. Шеназ и Джанго каким-то чудом угадали, что больше всего сейчас он нуждается в старых друзьях. В США у него тоже было много преданных товарищей, и в некотором смысле они знали его лучше, чем эти люди. Они знали его взрослую сторону, а эта встреча, хоть и была приятной, заставляла Реми чувствовать себя подростком. Смех, дурацкие шутки и каламбуры — казалось, каждый тут навеки застрял в теле четырнадцатилетки. Стал бы он дружить с этими людьми, если бы они познакомились только сейчас? И всё же друзья, знавшие тебя еще до того, как ты сформировался как личность, еще во времена, когда ты лишь наполовину вылупился из своего кокона, обладают особой ценностью. Эти ребята видели, как он плакал, когда его команда проиграла городской чемпионат по школьным дебатам. Знали имя первой девчонки, в которую он влюбился. Реми почувствовал, как накатывает сентиментальность, как у него всегда бывало после второй порции виски. «Еще один бокал, и хватит», — велел он себе.

Ужин был великолепен: белый соус и креветки размером с детский кулачок, сали боти[49] с абрикосами, шпинат с мягким сыром и жареная курица по-парсийски.

— Мера кхуда[50], — восхитился Соли, — мы пришли на вечеринку или на свадебный пир?

— Ешь, ешь, — с улыбкой сказала Шеназ. — Угощайтесь, накладывайте.

После ужина Соли похлопал себя по животу.

— Наелся по горло, — признался он, и все рассмеялись, вспомнив, что так всегда говорил их учитель математики, путавший английские фразеологизмы.

Они сделали перерыв перед десертом. Реми решил не упускать свой шанс.

— Простите, — сказал он, — я должен позвонить Кэти, пока она не ушла на работу.

— Иди в спальню, — ответил Джанго, — там тебя никто не побеспокоит.

Реми закрыл дверь, достал телефон и увидел три пропущенных звонка с одного и того же номера. Почему он их не услышал? Черт. В больнице он выключил звук, чтобы не беспокоить маму.

— Сэр, — произнес женский голос, — я вам звоню и звоню. Это Манджу, ночная сиделка. Прошу, приезжайте. Мадам плохо себя чувствует.

— Что с ней? Когда я ушел, все было в порядке.

— Знаю, сэр, но что делать. Сейчас у нее очень высокая температура.

У Реми забилось сердце.

— Врач приходил?

— Только ординатор. Пытаются дозвониться до лечащего.

— Хорошо, — сказал он. — Приеду как можно скорее. Сделайте одолжение, передайте матери, что я скоро буду.

— Она не слышит, сэр.

— Все равно передайте.

Когда он вернулся, все затихли.

— Что-то случилось, босс? — спросил Джанго.

— Звонили из больницы. У мамы жар. Можешь вызвать мне такси или…

Джанго уже достал телефон и звонил водителю.

— Шекхар еще внизу. Он тебя отвезет. Я тоже поеду, — сказал он.

— Нет. Я… прошу. Я хочу поехать один. Позвоню, если что-то понадобится. — Он повернулся к друзьям. — Простите. Я…

— Реми, — прервала его Гульназ, — езжай.

Ординатор кричал Ширин в ухо, пытаясь добиться от нее хоть какой-то реакции. Реми оттолкнул старшую медсестру, подошел к кровати и взял мать за руку. Вздрогнул от того, какая она горячая.

— Мама, это я, Реми. Я здесь, слышишь?

Ширин тихо простонала. Ее лицо вспотело и раскраснелось.

Реми взглянул на ординатора.

— Какой у вас план? Что случилось?

— Точно не знаем. Я дал ей жаропонижающее. Сейчас поставим капельницу с антибиотиком.

— Почему до сих пор не поставили? — резко спросил Реми.

— Сэр, мы ждем курьера из аптеки, — ответил врач. — Он должен принести.

Реми повернулся к матери. Та что-то бормотала.

— Мама, в чем дело? Тебе что-то принести? Лед?

— Сирус, — хрипло отвечала Ширин. — Сирус, Силу[51]… Я… хочу… к своему Силу.

Ординатор взглянул на Реми.

— Кто это? — беззвучно прошептал он.

— Мой отец, — ответил Реми, покачав головой.

Ширин попыталась выдернуть руку. Она была взбудоражена.

— Силу! — снова прохрипела она. — Мой дорогой. Я так скучаю.

Реми ощутил столь сильный укол сожаления, что забыл о страхе. Человеческое сердце — загадка, душа человека — потемки. Ему всегда казалось, что его родители были несчастливы в браке, но Ширин в горячечном бреду клялась в любви к мужу. Видимо, наблюдая за странной и сложной динамикой отношений между родителями, он сделал ошибочные выводы.

Когда отец уезжал в командировки, Ширин всегда ставила на стол третью тарелку. «Для моего воображаемого друга», — говорила она. Маленькому Реми вовсе не казалось странным, что у матери есть воображаемый друг. Теперь же он понимал, что так она пыталась справиться с тоской по отцу. В его сердце разверзлась пропасть.

Реми беспомощно стоял возле кровати. Он мог бы позвонить Кэти и спросить ее врачебного совета, но ему не хотелось выходить из палаты. Он оглянулся на Манджу, стоявшую за его спиной; она взволнованно теребила края сари.

— Налей в миску немного воды с одеколоном, — велел он, — смочи в ней тряпочку и положи ей на лоб. — Так делала Ширин, когда в детстве у него поднималась температура.

Когда Манджу положила на лоб Ширин влажную тряпку, дыхание матери замедлилось.

— Сын, — пробормотала Ширин, и Реми пришлось наклониться, чтобы ее услышать. Ее глаза были открыты, но зрение не фокусировалось. — Мой сын. Он сейчас так далеко.

— Все хорошо, мама, — успокоил ее Реми. — Я здесь. Я никуда не уехал. Я буду рядом, обещаю. — Он говорил совершенно серьезно. Он и сам пылал от любви к матери, которую сдерживал так долго. Ему искренне хотелось быть с ней, обнимать ее, ощущать исходящие от ее тела жар и дрожь. Он никогда не испытывал столь чистого и концентрированного чувства; каждая клетка его существа оживала и осознавала свою цель — служить матери и быть ей полезной. Ширин ускользала, это угадывалось в слабости ее рукопожатия, но Реми все равно держал ее за руку и размышлял, что же могло случиться. И что это: рядовое ухудшение или кризис, который предвещает нечто страшное и необратимое?

Вкатили капельницу, и в вену Ширин ввели иглу, через которую стали поступать новые лекарства. Ширин даже не вздрогнула: ее сознание совсем затуманилось, она беспрестанно повторяла имя Сируса.

— Все хорошо, мама. Все хорошо, — твердил Реми. — Я буду рядом.

Она слегка повернула голову и посмотрела прямо на него. В ее глазах читалась растерянность; она изо всех сил старалась сфокусировать взгляд.

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной»[52], — пронеслось в голове у Реми. Эти слова они учили в школе, кажется, целую вечность назад. Он чуть не произнес их вслух.

— Реми, — удивленно позвала Ширин. — Реми… Дикра. Сынок.

Реми несколько раз судорожно сглотнул и заплакал.

На следующее утро его разбудил ленивый рассвет. Спина затекла: он спал на стуле возле кровати Ширин. Манджу иногда вставала с кушетки в дальнем углу и умоляла его поменяться с ней местами, но он отказывался, не желая покидать мать. Потому что Ты со мной. Реми не был богом, он был всего лишь человеком и блудным сыном. Ее сыном. И вернулся, чтобы побыть рядом с ней. Он надеялся, что этого достаточно.

Несколько минут назад Манджу открыла дверь палаты. Небо снаружи светлело и озарялось бледно-розовым. С улицы доносилось тихое воркование голубей и пронзительное карканье ворон.

Занимался новый день. Мать была жива, температура у нее спала.

Реми провел ладонью по лицу, как будто хотел стереть усталость.

Телефон завибрировал. Кэти. Он покосился на мать: та крепко спала.

— Привет, — прошептал он в трубку. — Подожди минутку.

Он жестом велел Манджу сесть рядом с Ширин и вышел в коридор.

— Привет, дорогая, — снова поздоровался он. — Прости, что вчера не позвонил. Тут черт-те что творилось.

Вспомнив события вчерашнего вечера, он задрожал, зажал телефон между ухом и плечом и обхватил себя руками, чтобы немного успокоиться.

— Милый, — сказала Кэти, — мне так жаль. Ты так радовался, когда уезжал в Индию, а теперь… столько всего навалилось.

— Со мной все в порядке. Я рад, что приехал и нахожусь рядом с ней. Страшно представить, как она пережила бы все это одна. — Он сглотнул комок в горле. — Кэт, стоило приехать хотя бы для того, чтобы понять, как она любила отца.

— Это правда важно. — Голос Кэти казался усталым.

— Как у тебя дела? — спросил Реми. — Как дома?

— У меня все хорошо, — поспешно ответила она. — Дома тоже. Ты береги себя. И маму.

Он с благодарностью закрыл глаза и представил себя на месте Кэти: смог бы он быть таким же великодушным, если бы они поменялись местами? Хотя Кэти вряд ли улетела бы за тысячи километров, чтобы заботиться о семье: ее мама Роуз жила совсем недалеко от их дома.

Кэти что-то говорила, и он заставил себя прислушаться.

— …задержаться еще на несколько дней, если нужно, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты ни о чем не жалел, когда вернешься домой. Заверши эту главу.

«Заверши эту главу», — повторил он про себя, повесив трубку. Как это по-американски — воспринимать жизнь как нечто очень простое и понятное, что-то, у чего есть начало, середина и конец. Повезло тем, кто так умеет. В Индии люди понимали, что жизнь представляет собой запутанный клубок, где одна история перетекает в другую, от одного поколения к следующему. Главы заканчиваются только в сказках; человек с его сложной картиной эмоций не может просто их «завершить». Сидя на скамейке возле палаты матери наутро после долгой и страшной ночи, Реми поразился бессмысленности слов жены, этой дешевой попытке приукрасить реальность, упрямому отказу взглянуть в лицо экзистенциальной правде жизни во всем ее несовершенстве и непредсказуемости.

Он задремал и проснулся от звуков кашля. Доктор Билимория стоял на пороге палаты и встревоженно на него смотрел.

— Тяжелая ночь? — спросил он. — Мне обо всем доложили.

Реми кивнул.

— Но она выкарабкалась, — продолжал Билимория. — Она сильнее, чем кажется. Температура спала, судя по данным обхода в пять утра.

— Но это может повториться? Мне казалось, в последние пару дней ей стало намного лучше.

Билимория пожал плечами.

— Все может быть. Но она хорошо реагирует на новый антибиотик. Давайте надеяться на лучшее.

— Вы оставите капельницу?

— Да. — Он снова откашлялся. — Большинство пациентов выздоравливают быстрее. Но в таком возрасте…

— Ей всего семьдесят лет, перестаньте повторять про возраст, — Реми вдруг разозлился на доктора. — Продолжительность жизни у парсов — одна из самых высоких в мире. Взгляните хотя бы на пациентов этой больницы. Им всем далеко за восемьдесят, кому-то девяносто. Не понимаю, почему вы относитесь к ней как…

Билимория внимательно на него посмотрел.

— Я вам кое-что расскажу, — он повернулся к ординаторам. — Идите в следующую палату. Я сейчас приду.

Билимория сел рядом на скамейку. Реми напрягся.

— Она приходила ко мне на прием, — сказал доктор. — Около года назад.

— Кто?

— Что значит «кто»? Ваша мать. Тогда у нее тоже была пневмония. Отсюда рубцы в легких. Тогда я прописал ей ингалятор и прочие лекарства. Спросил, как она питается. Но я заметил, что ей все это неинтересно.

— В смысле?

Билимория сурово на него посмотрел.

— А вам было бы интересно?

— О чем вы?

— Вам было бы интересно жить одному? Вы сохранили бы волю к жизни, если бы единственный сын не желал иметь с вами ничего общего?

Реми вздрогнул, и новообретенную любовь к матери вытеснила обида на Ширин за то, что та поделилась с незнакомцем такими личными подробностями. Он вспомнил себя маленьким мальчиком, беззвучно рыдающим в кроватке, раненным колкими словами матери. Вспомнил, как она сводила с ума отца своей жестокостью: могла взять его деловые бумаги или ключи от машины с кофейного столика и не отдавать весь день, забрать его бумажник и клясться, что не видела его, а через несколько дней незаметно подкинуть его под матрас.

— Вы даже не представляете, — сказал он доктору, — не представляете, какие выходки…

Билимория выставил ладонь вперед, не дав ему договорить.

— Молодой человек, я вас не осуждаю. Не сомневаюсь, у вас были свои причины. Без причин ничего не бывает. Я просто хочу сказать, что у вашей матери нет главного инструмента выздоровления: воли к жизни. Вы понимаете?

Реми кивнул, не в силах смотреть доктору в глаза.

— Ладно, — Билимория встал и провел рукой по лысине, будто забыл, что у него уже нет волос. — Я попробую подключить еще один препарат, — сказал он, — и на несколько дней пропишу ей стероиды. Это поможет восстановить дыхание и контролировать жар. — Он взглянул на Реми. — Еще вопросы?

Реми встал.

— Вопросов нет, — он протянул врачу руку, — спасибо, доктор.

Билимория пожал его ладонь.

— Не за что. Простите, если я… я просто хотел, чтобы у вас была полная картина. Тогда нам будет легче решить, что делать дальше.

— Справедливо, — Реми вдруг почувствовал облегчение, будто они с Билиморией стали одной командой.

— Еще кое-что, дикра[53], — добавил Билимория, — не забывайте о себе. — Он коротко улыбнулся. — Съездите домой, побрейтесь, примите ванну, позавтракайте и отдохните. Не переживайте. Ваша мать крепче, чем кажется.

Реми заплатил Манджу сверхурочные, чтобы осталась с Ширин подольше, а сам бросился домой. Из такси позвонил Джанго и обрадовался, услышав облегчение в голосе друга.

— Саала[54], мы так волновались! Хотели утром ехать в больницу.

— Ей лучше. Температура упала.

— Отличная новость. Какие планы на вечер? Не хочу давить, но, если что, заходи. Будем только мы с Шеназ.

Реми заколебался. Он так и не позвонил Дине Мехте, хотя понимал: чем дольше ожидание, тем более неловкой будет их встреча. Ведь именно благодаря Дине, которая грамотно управляла его делами, он смог так долго не приезжать. Но после сегодняшней ночки ему хотелось побыть с ровесниками. Он решил встретиться с Диной чуть позже, на неделе.

— Я позвоню, когда вернусь в больницу. Хочу понаблюдать за ее состоянием в течение дня. Если оно будет плохим, переночую там. Не хочу снова испортить вам вечер, как вчера.

— Что за ерунду ты говоришь, йаар?[55] — воскликнул Джанго с досадой. — Я не обанкрочусь, если поставлю на стол лишнюю тарелку. Все поняли, почему тебе пришлось спешно уйти. В общем, приходи сегодня. И не забывай о себе. Если тебе что-то нужно, проси о помощи, не воображай себя сверхчеловеком. Понял?

— Понял. — Реми был признателен Джанго за его грубоватую доброту. Ему невероятно повезло, что когда-то давно два таких непохожих мальчика, как они, стали друзьями на всю жизнь.