К назначенному времени, рискуя сломать себе шею на высоких шпильках, девушка спустилась вниз и вышла из подъезда. К лакированным туфлям пудрового цвета прилагалось белоснежное платье из тонкого льна, расшитое замысловатой вышивкой. Оно было на тонких бретельках и с открытой спиной, которую девушка благоразумно прикрыла свитером в тон обуви, набросив его на плечи и завязав на груди узлом. Свои рыжие локоны Маша собрала в высокий хвост и сделала лёгкий, неброский макияж.

Туфли и платья были, скорее, исключением в гардеробе девушки. Дома в обычной жизни она предпочитала более практичную одежду, а вот на съёмках приходилось перевоплощаться и играть разных персонажей, и элегантных, утончённых красоток в том числе. Времени до встречи с Гордеевым у неё было предостаточно, вот и решила она съездить в торговый центр выбрать среди множества предложенных нарядов что-то красивое и в то же время не вычурное.

Машина Гордеева уже ждала у подъезда. При её появлении водитель распахнул дверцу, она благодарно улыбнулась ему и забралась внутрь, оказавшись во власти уже знакомых ароматов кожи, приятной свежести и дорогого парфюма. Дверцы захлопнулись. Чуть поправив платье, она обернулась к Антону, который сегодня сидел не рядом с водителем, а ждал её на заднем сиденье машины.

— Добрый день, Маша! Вы чудесно выглядите! — сказал он, не сводя с неё внимательного взгляда серо-голубых глаз.

Девушка улыбнулась в ответ, отчего на щеках тут же заиграли очаровательные ямочки.

— Спасибо!

— Вам идут платья, мой вам совет — почаще надевайте их. Вы выглядите очень нежной, хрупкой и совершено беззащитной. Глядя на вас сейчас, тут же возникает желание носить вас на руках, оберегать и защищать…

Маша весело рассмеялась.

— Ну вы же знаете, это обманчивое впечатление. Хотя с вами, отчего-то я то и дело попадаю в истории, когда вам приходится носить меня на руках и спасать в буквальном смысле этого слова! Для меня это несколько незнакомое, но в тоже время приятное ощущение… Правда, я всё же поостерегусь совсем расслабляться пока.

— Почему же? Не доверяете мне…

— Доверяю, иначе не приняла бы ваше приглашение сегодня… Кстати, со вчерашнего дня меня занимает один вопрос: а как мы доберёмся до Санкт-Петербурга? И главное, как завтра вернёмся обратно? — спросила девушка, прекрасно понимая, что на машине, как и на поезде, маршрут займёт не менее десяти часов.

— Это сюрприз, но уверен, вам понравится! — заверил её мужчина, то и дело оборачиваясь к ней.

Гордеев видел, как на её щеке играет ямочка и трепещут пушистые тёмные ресницы. Она не оборачивалась к нему, то и дело сжимая пухлые губы, а он отчётливо понимал, что не встречал девушки, подобно Марии Лигорской. В ней не было утончённости, элегантности, изящества… Она так мало походила на тех девушек, которые встречались ему в высших обществах обеих российских столиц, а уж тем более Европы. В ней ключом била жизнь во всех её проявлениях. Маша была весёлой, открытой, честной, жизнерадостной, бесшабашной, прямолинейной и смелой. Её беспокойные глаза цвета зелёного яблока дразнили, манили, предостерегали, играли и предупреждали. Казалось, они жили своей собственной жизнью и многое могли бы рассказать о душе… А ко всему этому прилагался звонкий, переливчатый смех и нежный голосок, похожий на журчание ручья. Она с лёгкостью рассказывала о себе, но Гордеев чувствовал: она полна секретов, которые интриговали и притягивали. Их хотелось разгадывать и открывать один за другим. Маша была самоуверенна и независима, и, если её и впечатлили подарки и возможности мужчины, она и виду не подала. Антон думал о ней и вспоминал с той самой первой встречи, на вечеринке. И понимая, что его ждут дела, всё равно не мог уехать.

— Ну ладно! Вы меня заинтриговали! — призналась она и обернулась к нему.

— Не сомневаюсь! — улыбнулся Антон. — Но всё же меня гложет сомнение. Не переборщил ли я с сюрпризом? Как бы вы не испугались!

Машка хохотнула.

— Я и испугаюсь? Нет, испугаться я могу только за Катюшу, а так… Это вряд ли!

— Ну что ж… — только и сказал Антон и больше ничего не добавил к сказанному. Машина покинула городскую черту, и за окном замелькали зеленеющие поля и леса, одетые в молодую листву. Они неслись куда-то вперёд, потом свернули, проехали ещё немного и стали тормозить. Взглянув в очередной раз в боковое окно, Лигорская увидела какие-то безликие строения, которые вряд ли могли бы ей о чём-то поведать. Когда водитель открыл дверцу машины и подал ей руку, помогая выбраться, Маша оглянулась — и застыла в изумлении, догадавшись, куда они приехали и на чём будут добираться до Санкт-Петербурга. Это был небольшой частный аэродром, а в тридцати метрах от неё стоял новый, чёрный, блестящий вертолёт, уже готовый ко взлету.

— А… — открыв рот и собираясь что-то спросить, девушка обернулась к Антону.

— Я знаю, что вы хотели бы полетать на воздушном шаре, и я обещал вам, что обязательно организую полёт, а пока может быть подойдёт вертолёт? — спросил он.

— Вы ещё спрашиваете? — засмеялась девушка, едва сдерживаясь от желания восторженно, как ребёнок, захлопать в ладоши.

Гордеев улыбнулся и махнул рукой, приглашая девушку следовать за ним. Оказавшись у вертолёта, Антон помог ей забраться в кабину, уступив место рядом с пилотом, отчего привёл её в недоумение. Она бы предпочла сидеть сзади, ведь большая часть кабины была стеклянной и, должно быть, из неё открывался потрясающий вид. Из-за рёва двигателя Маша не слышала, о чём разговаривал Антон с пилотом, задержавшись у вертолёта, но, когда Гордеев уселся на место пилота и взялся за наушники, Маша не смогла скрыть изумления.

— Только не говорите, что умеете управлять вертолётом!

— Ну должны же и у меня быть хобби и слабости! Не вы одна любите экстрим! — улыбнулся ей мужчина в ответ. — Давайте я помогу вам пристегнуться. Вот, возьмите наушники, побудете вторым пилотом! Не волнуйтесь, Маша! Я на профессиональном уровне умею управлять этой штукой. Посещал курсы при лётной школе. И у меня даже есть удостоверение! — мужчина ободряюще потрепал девушку по руке. — Обещаю, я в целости и сохранности доставлю вас в Санкт-Петербург! Готовы?

Маша кивнула, надевая предложенные наушники. Двери кабины закрылись, шум двигателя стал громче, когда Гордеев, сосредоточившись на приборах, стал что-то переключать.

— Значит, взлетаем! — сказал он и потянул на себя рычаг. Лопасти винта задвигались, ускоряя ход, а Маша почувствовала, что они отрываются от земли и поднимаются вверх. Всё внутри, обрываясь, покатилось куда-то вниз, вызывая в девушке почти детский восторг. И не сдержавшись, Лигорская засмеялась.

— Антон, если вы таким образом решили произвести на меня впечатление, считайте, вам это удалось! — все ещё смеясь, обернулась к нему девушка.

— Я догадывался, что вас вряд ли можно впечатлить цветами или подарками! — улыбнулся ей в ответ Гордеев. — Вам правда нравится? Не страшно?

— Нет, конечно! Это здорово! Кажется, ещё лучше, чем на воздушном шаре! — честно призналась она.

Все три часа, пока они были в пути, для Маши были наполнены незабываемыми впечатлениями. Она то и дело поглядывала вниз, наблюдая, как под ними проплывают поля, леса, деревни, маленькие и большие города, реки… Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небосклон в розовый и лиловый, подсвечивая облака золотистым светом. Иногда Антон на что-то указывал, поясняя и рассказывая, но он и словом не обмолвился о том, как долго им ещё лететь. И вдруг земли под ними больше не стало: до самого горизонта простиралась вода, а вдали, как шпиль, замаячило высокое узкое здание, устремлённое ввысь. Оно светилось множеством огней и приближалось, разрастаясь и поражая своими формами и размерами.

— «Лахта-центр». Один из самых высоких небоскрёбов в Европе! И самое высокое здание в России. Его называют айсбергом, и со стороны Финского залива он действительно очень похож на огромный кусок льда! — пояснил Гордеев. — Вот мы и прилетели, Маша! Будем садиться. В «Лахта-центре» находится головной офис «Газпрома», и вообще очень многие компании обосновались в нём. Мой концерн тоже имеет здесь свой офис. Воспользуемся нашей взлётной площадкой, а дальше нас уже ждёт автомобиль! Вы готовы?

— Да! — кивнула девушка и через несколько минут почувствовала, как полозья коснулось ровного покрытия площадки. Гордееву потребовалось немного времени, чтобы выключить приборы, снять наушники и расстегнуть ремень. Он открыл боковую дверцу, и в кабину ворвался свежий бриз, который набегал сюда от залива. И это было так неожиданно, что у девушки просто дыхание перехватило. Антон открыл дверцу с её стороны, сам расстегнул у неё ремень безопасности и не стал откидывать лесенку, по которой девушка могла бы спуститься вниз. Осторожно и бережно он обхватил её за талию и помог выбраться из кабины вертолёта. А на встречу им уже спешили личный водитель Гордеева и его охранник. В их обществе они прошли до парковки и сели в роскошный чёрный «Мерседес», обитый мягкой белой кожей внутри, чтобы нестись навстречу этому розовому вечеру, который обещал так много, свежему морскому ветру, подобному глотку хмельной свободы, кружащей голову, и удивительному городу. Маша Лигорская много слышала о нём, но ни разу не была.

— Маша, вы не против, если мы заедем в отель? Думаю, вы хотели бы посетить уборную комнату, выпить чего-нибудь освежающего, возможно, чего-то перекусить перед ужином или просто отдохнуть после перелёта! — обернулся к ней мужчина, когда черта новых спальных районов осталась позади, а за окном авто замелькали городские пейзажи старой застройки, достопримечательности, которые девушка видела только на открытках и в старых советских фильмах, ограждения мостов и набережных, сквозь которые в закатном свете поблёскивала вода.

— Вы предусмотрительны! — с улыбкой обернулась к нему девушка.

— В чём-то главном, возможно! — в тон ей отозвался Антон. — Но, если вы сейчас пытаетесь приписать мне дешёвый трюк обольщения, можете не стараться. Я и в двадцать не прибегал к подобному.

— Неужели?

— Уверяю вас! Просто я последователен в своих действиях и люблю, чтобы всё и вся было на своих местах. Не люблю суетности и предпочитаю порядок во всем. Я педантичен, сразу предупреждаю! — засмеялся Антон.

— О Боже! — притворно закатила глаза Маша. — Вам отнюдь не просто соответствовать. И я рада, что мы с вами всё так же на «вы»… Боюсь, я не столь идеальна. Нет, я тоже люблю порядок во всём и стремлюсь к этому, но у меня не очень получается. Чаще всего выходит какой-то хаос. И не только в прямом смысле этого слова. Я про мысли, поступки, чувства…

— Вы девушка, Маша. Творческая личность, к тому же очень жизнерадостная и темпераментная. Вам простителен хаос, ведь ваши глаза наполнены смыслом! Поправьте меня, если я не прав, но, думается мне, за своей лёгкостью и беспечностью, вы прячете много больше, чем хотите показать!

— Что же, например? — чуть заметно улыбнувшись и не оборачиваясь к нему, спросила Лигорская.

— Нежность, например! — негромко ответил он, оборачиваясь к ней и глядя своими серо-голубыми, как это питерское небо, глазами, в которых ум, мудрость и понимание переплетались с чем-то, вызывающим у Маши дрожь. Девушка не очень-то умела разгадывать взгляды, тем более проникновенные взгляды такого мужчины, как Антон Гордеев, но его внимание ей было приятно.

— За свою нежность однажды я здорово заплатила, и с тех пор, запрятав, как вы правильно сказали, её глубоко внутрь, я предпочитаю о ней не вспоминать! — выдержав его взгляд, парировала девушка в ответ. — Любовные истории — это больше не про меня, Антон! — честно призналась Маша. — С тех пор я сторонюсь всего этого, избегаю и держусь подальше. И вообще, я вряд ли после всего смогу поверить, а просто так, ради статуса, я не смогу… Вы мне нравитесь, Антон, чего уж скрывать. Но каждую нашу встречу я прислушиваюсь к себе, выстраиваю границу и переступать её пределы не хочу! А можно остановить машину? — без перехода попросила девушка.

— Конечно! Костя, останови машину! — попросил Гордеев.

Водитель припарковался и заглушил мотор. Девушка не стала ждать, когда ей помогут выйти. Выбравшись из салона, она огляделась, лишь на мгновение задержав взгляд на золотистом шпиле Адмиралтейства, который возвышался над ней. Золочёную лепнину Зимнего дворца она, конечно же, узнала сразу, а потом отвернулась и пошла к Неве. Серебристый блеск реки, мелькая в исторической панораме города, проглядывал меж чугунных ограждений, врываясь свежестью в салон автомобиля и притягивая к себе Машу. У спуска со львами, теми самыми бронзовыми статуями, которые являлись ещё одним символом города, тёмные воды реки бились и ласкались о гранитные ступени, завораживая и маня. Через Неву был перекинут Дворцовый мост, который соединял центральную часть Санкт-Петербурга и Васильевский остров. В прозрачных сгущающихся сумерках можно было рассмотреть здание старой Фондовой Биржи и Ростральные колонны, которые являлись еще одним неизменным и узнаваемым символом города.

Вечер опускался на город, зажигая подсветку дворцов, мостов и улиц. Создавая просто невероятную картинку чего-то волшебного и восхитительного…

Спустившись к самой воде, Маша осторожно погрузила в неё пальчики и в тот же самый момент почувствовала, как холодные волны ласкают её ладонь. Ощущения были очень приятными и чуть-чуть щекотными. Не выдержав, девушка засмеялась.

— Нева здоровается со мной! — обернувшись, сообщила она Гордееву, который, конечно же, отправился вслед за ней и теперь стоял чуть выше, сунув руки в карманы брюк, не отводя глаз от её сияющего лица.

— Пойдёмте, Маша, — мужчина протянул ей руку и улыбнулся. — Поверьте, у вас ещё будет возможность насладиться рекой, её притоками, каналами и даже Финским заливом! — пообещал он, когда она приняла его руку и, поднявшись по гранитным ступеням, последовала к машине. Кажется, за всё время их знакомства он впервые коснулся её руки. И это был не случайный, мимолётный жест, который девушка едва ли успела почувствовать, а осознанно-уверенный, может быть, даже чуть-чуть собственнический. Антон Гордеев был интеллигентным, воспитанным и деликатным мужчиной с европейским образованием и воспитанием. Но сквозь эту оболочку отчётливо просматривалось и то, что дала ему природа — силу характера, мужественность, непоколебимую уверенность, твёрдость, напористость и смелость. Никогда бы Антон Андреевич Гордеев не стал тем, кем он был, если бы он не имел всех этих качеств. Впрочем, то, кем он был и каких высот достиг в своём деле, Маше Лигорской ещё предстояло узнать.

А пока они снова катили по ярко освещённым улицам Санкт-Петербурга и рассматривая городские достопримечательности сквозь окно автомобиля, девушка не переставала ими восхищаться. А потом они выехали на Исаакиевскую площадь, посреди которой был построен одноименный собор и Мариинский дворец, в котором сейчас заседало законодательное собрание. Посреди был возведён конный памятник Николаю Первому, а набережные Мойки соединял знаменитый ажурный синий мост, самый широкий во всём городе. Ещё одним украшением площади являлась гостиница «Астория». Её здание коричневато-кирпичного цвета, подсвеченное золотистым светом и украшенное ярко-красными «маркизами», которые в дневное время приглушали солнечный свет, Маша узнала бы из тысячи. И вот автомобиль Гордеева плавно тормозил у парадного входа. Чувство реальности покинуло девушку окончательно, потому что всё происходящее с ней этим вечером иначе как сказкой нельзя было назвать. Маша не ахала и не хлопала в ладоши, как ребёнок, рассматривая изысканное великолепие интерьера вестибюля, в котором оказалась, когда швейцар распахнул перед ними тяжёлые двери. Но восторг, как пузырьки шампанского, наполнял её всю внутри. И только лёгкая улыбка и блеск зелёных глаз выдавали эмоции, которые обуревали в этот момент. Мрамор слоновой кости, лёгкое полукружие лестницы, красная дорожка, хрусталь люстр, позолота вензелей, вежливый, улыбающийся администратор и постояльцы, красивые, элегантные, дорого и со вкусом одетые, неторопливо спускающиеся по лестнице, выходившие из лифта, сидящие за столиками в гостиной «Ротонда»… Маша старалась не глазеть по сторонам и сохранять невозмутимость, но выходило это у неё с трудом. Пусть в силу своей профессии Лигорской приходилось сниматься в разных декорациях и много где бывать, с Петербургом и «Асторией» это вряд ли можно было сравнить.

Они не стали задерживаться внизу и, получив от администратора ключ, на лифте поднялись на верхние этажи, прошли по коридору, который так же, как и лестница, был устлан красной ковровой дорожкой. Затем они вошли в номер — роскошный люкс с видом на Исаакиевский собор, отделанный в синих, голубых и белоснежных тонах, — отсылка к морской улице, на которой гостиница была построена. Картины, светильники, хрустальные люстры, ковры, кровать со столбиками, вензеля на диванных подушках, антикварная мебель, паркетный пол, живые цветы, портьеры на окнах, распашные двери комнат, но главное, вид из окон на собор, который сейчас, подсвеченный золотой подсветкой, можно было рассматривать в деталях, просто сражали своим великолепием. Маша оглядывалась по сторонам, не в состоянии скрыть восхищение и восторга, от которого просто захватывало дух.

— Здесь очень красиво… — не сдержавшись, сказала она, встречаясь взглядом с Гордеевым, для которого роскошь «Астории» была не нова… Для него эти изысканные интерьеры класса люкс были обычным делом, ведь с детства он не знал недостатка в деньгах.

— Согласен. «Астория» вообще одна из лучших гостиниц города, к тому же богата историей. Чего здесь только не было за те сто с небольшим лет её существования. В этих стенах жили известные мировые личности, останавливались президенты и происходили очень громкие скандалы и даже убийства. Петербург наравне с Москвой не один десяток лет оставался бандитским. Да что я вам рассказываю, Маша, наверняка ведь смотрели одноимённый фильм. Кстати, дамская комната вон за той дверью, если вам нужно. Может быть, хотите воды, сока или шампанского? Нет? Тогда, если вы не против, мы не станем задерживаться в номере! В ресторане внизу для нас заказан столик! Я же вас на свидание пригласил, поэтому не будем задерживаться. К тому же очень хочется, чтобы ваш первый визит в Санкт-Петербург не был ограничен стенами гостиницы, пусть даже такой, как «Астория». Пойдёмте?

— Пойдём… — согласно кивнула она. — Антон, а вы живёте в этом отеле? — остановившись на полпути к выходу и обернувшись, задала девушка резонный вопрос. Просто как-то не верилось, что номер мужчина снял только затем, чтобы она перевела дух после полёта и посетила дамскую комнату.

— Нет, но иногда останавливаюсь в «Астории». А почему вы спросили?

— Просто… — Маша осеклась, не зная, как спросить.

— Если что, я снял этот номер для вас, Маша. Повторюсь, но всё же напомню, я не любитель двусмысленности и ставить вас в неловкое положение не намерен. После ужина я хотел бы показать вам город с воды и боюсь, прогулка может затянутся надолго… А после я буду вынужден вас оставить. Завтра с утра меня уже ждут в Москве. Вас в Минск доставят на вертолёте, не волнуйтесь, но перед этим вы сможете хотя бы пару часов поспать, позавтракать и собраться, никуда не торопясь. В двенадцать за вами приедет мой водитель и отвезёт к «Лахте».

— Это совсем не обязательно… — попробовала было возразить девушка.

— Это обязательно, и даже не обсуждается, — перебил её Гордеев.

— Значит сегодня мы видимся с вами в последний раз? — уточнила Маша. — Поэтому и Петербург? Хотите проститься красиво?

— Ни в коем случае. Наоборот, хочу оставить красивые воспоминания, приятные впечатления и положительные эмоции в надежде на новую скорую встречу!

— Я скоро уеду на съёмки в Калининград.

— Я помню об этом, но это не имеет значения. Я найду вас в Калининграде, в Минске, найду везде, где бы вы ни были. Обстоятельства и расстояние не проблема, если ищешь встречи… Я много работаю. Маша. У меня плотный график и большая корпорация, руководство которой я не могу доверить кому-то другому. Я не надеялся, не ждал и не думал, что где-то посреди моей рабочей загруженности, я всерьёз увлекусь девушкой, актрисой с не менее плотным графиком съёмок, да ещё и из другой страны, но так случилось. А значит, я найду возможности, и мы обязательно скоро встретимся. Пожалуйста, верьте мне! — он не сводил с неё взгляда серо-голубых глаз. — Правда, если только вы захотите новой встречи! — выдержав паузу, добавил он, едва заметно улыбнувшись.

— То есть, если я скажу нет, вы смиритесь с моим отказом? И так просто отпустите? — улыбнувшись, игриво уточнила Лигорская, и на щеках заиграли ямочки.

— Нет, не отпущу Я и сейчас не хочу вас отпускать, даже в ресторан, и, если вы продолжите вот так смотреть на меня, боюсь, я изменю своей привычной сдержанности и забуду об интеллигентности… — чуть понизив голос, хрипловато и вкрадчиво ответил Антон.

— Ну уж нет, я хочу в ресторан, а ещё хочу посмотреть, как разводят мосты на Неве! Так что держите себя, пожалуйста, в руках, Антон Андреевич! — со смехом парировал ему девушка, распахивая входные двери апартаментов. А на щеках красноречивее любых слов горел румянец смущения и, как ни странно, возбуждения.

Ресторан «Астория», где Антон для них заказал столик, располагался на первом этаже легендарного отеля, откуда открывался прекрасный вид на Исаакиевский собор. Интерьер зала был выполнен в декадентском стиле, в котором преобладали яркие, насыщенные оттенки вишнёвого и белого. Высокие потолки, лепнина и позолота, хрустальные люстры, дорогая антикварная мебель из тёмного полированного дерева, торшеры под абажурами, живые цветы в вазах… Этот ресторан в любое время года пользовался небывалой популярностью и почти всегда все столики в зале были заранее зарезервированы. Официант провёл их к столику на двоих у огромного арочного окна, которое в дневное время наполовину было спрятано за красным «маркизом», а сейчас сквозь него открывался потрясающий вид на ночной город, и откланялся. Впрочем, отсутствовал он недолго и скоро появился снова с двумя запотевшими бокалами золотистого игристого и холодными закусками. Гордеев заранее позаботился о выборе меню, не желая тратить время на ожидание. И Маша, честно говоря, была ему за это благодарна. Она не очень хорошо разбиралась в предложенных изысках премиального ресторана. Девушка вообще не была завсегдатой ресторанов и не очень любила подобное времяпровождение, но этим вечером в «Астории» с Антоном Гордеевым всё было по-другому. Роскошные интерьеры, дорогое вино, вкусная еда и присутствие этого мужчины рождало ощущение тихого блаженства. С ним было легко разговаривать, смеяться, слушать и быть собой. А это было немаловажным. Если бы можно было повернуть время вспять и вернуть их первую встречу, девушка повела бы себя как-то по-другому и была бы другой, а получилось быть собой. Маша запросто могла бы сыграть роль, изобразив себя любую, но куда приятнее была честность и откровенность, пусть даже не очень привлекательная.

Они засиделись допоздна. Гордеев рассказывал ей о своих студенческих годах в Лиссабоне, о любимых авторах, книгах и фильмах. Официант то и дело подливал в бокалы холодное вино, от которого у Маши чуть-чуть кружилась голова и так таинственно и многообещающе поблёскивали глаза. А когда с ужином было покончено, они покинули отель, но только для того, чтобы дойти до ближайшего причала. Там их уже ждал приземистый катер, этакая своеобразная особенность всех водных средств передвижения в Санкт-Петербурге. Мужчина в белоснежной морской форме помог спуститься по трапу и сел за штурвал, собираясь унести их в волшебное путешествие по рекам и каналам ночного города. Они устроились на сиденьях, рядом с которыми предусмотрительно лежали сложенные пледы. На небольшом столике стояло серебряное ведёрко со льдом, в котором лежала бутылка шампанского, а рядом бокалы и корзинка с экзотическими фруктами. Катер тронулся. От неожиданности Лигорскую качнуло чуть-чуть назад. Лёгкий ветерок коснулся лица, и девушка, не удержавшись, засмеялась. Забыв об элегантности, которая никогда не была её коньком, Маша стащила с плеч кофту, о которой на какое-то время вообще забыла, надела её, защищаясь от сырости и вечерней прохлады северной столицы, скинула туфли, поудобнее устраиваясь на кожаном сидении, и стала оглядываться по сторонам.

— Вина? — предложил Гордеев, с улыбкой наблюдая за её действиями.

— Если только немного, — не глядя на мужчину, кивнула девушка.

Но когда он протянул ей бокал, она всё же отвлеклась от созерцания дворцов. старинных домов и ярко освещённых набережных, которые проплывали мимо, и встретилась с ним взглядом.

— Расскажите мне об этом городе, — попросила она.

— Рассказать… Ну вы же знаете из уроков истории, что около двух сотен лет Санкт-Петербург являлся столицей Российской империи. Он был построен по приказу…

— Да-да, я знаю. Петра Первого. Историю этого города я приблизительно знаю. Проходила в школе. Расскажите, как вы чувствуете этот город… Какой он для вас? — перебила Гордеева девушка.

— Серебряный, — не раздумывая, ответил Антон, делая глоток игристого вина. — Пусть кажется сейчас в свете подсветки золотым, но всё же он серебряный. Неспешный, наполненный культурно и духовно, неуловимый и непостижимый, сильный, таинственный и очень загадочный. В этом городе жизнь как будто замедляется, что позволяет замечать и эстетически наслаждаться всем тем, что есть вокруг. Знаете, бывают дни, особенно загруженные и непростые, когда, возвращаясь домой поздно вечером из офиса, я ни о чём кроме душа и сна не мечтаю. Проезжая по Невскому, я как будто не вижу города. Водитель останавливается на светофоре, как раз у Аничкова моста. Сквозь его ограждения я вижу, как плещется Фонтанка, и прошу остановиться. Спускаюсь к воде, стою несколько минут, просто вдыхая солоноватую свежесть, слышу сквозь городской шум, как волны ударяются о гранит. В этих звуках для меня сосредоточена некая сила, которая как будто наполняет меня… Посмотрите, видите собор? Узнаёте? — сменил тему Антон и указал девушке на знаменитый собор, поражающий своим роскошным мозаичным убранством.

— А вот и знаменитый канал Грибоедова, — пояснил Гордеев, когда они проплыли мимо ярко освещённого храма, построенного на месте гибели российского императора Александра Второго.

Этой ночи, казалось, не будет конца, и Машу переполнял такой восторг… Она влюбилась в этот волшебный город, похожий на драгоценную гравюру. Изломанные нити каналов переплетались, как тонкие нити кружев, старинные купола соборов и церквей сверкали в золоте подсветки, гранитные набережные тянулись вдоль рек, каналов, канавок и залива, будто строки старинных писем. Петербург с воды казался Маше безмолвным, застывшим и величественным, похожим на кантаты Вивальди, разлитые над крышами города. И каждый проспект как аккорд, каждая площадь как пауза, и весь Санкт-Петербург как поэма, написанная в камне, воде и свете.

Эмоции переполняли девушку, когда они проплывали мимо каменных набережных, которые были украшены ажурными фонарями, парадных фасадов Невского, Эрмитажа, Адмиралтейства, Мраморного дворца, крейсера «Авроры», Медного всадника, Петропавловской крепости, Казанского собора, Летнего сада и Дома книги «У Зингера». И, конечно, мосты, очень низкие, каменные, мрачные, под которыми приходилось едва ли не пригибать голову. Лигорская кричала от восторга, раскинув руки в стороны и рискуя свалиться в Неву, когда они наблюдали, как разводят Дворцовый мост, под которым они потом и проплыли. И, перегнувшись через бортик катера, касалась пальчиками тёмной, почти чёрной воды, похожей на струящийся атлас, в которой плясали золотистые блики, золотистое отражение дворцов, мостов и набережных. Потом они оказались в беспокойных водах Финского залива, удаляясь всё дальше. Только «Лахта», как маяк, светила им в ночи. Они смеялись, пили игристое вино и чувствовали себя свободными и такими счастливыми…

Над городом на Неве занимался ранний майский рассвет, разливаясь мягкой дымкой по каналам и рекам, окрашивая небосклон нежными размытыми акварельными красками, которые мешались и тушевались, оттеняя ночные облака сиреневым. Булыжники пустынных мостовых были влажными от сырости, которая не оставляла этот город даже в самое жаркое лето. Город ещё спал, и это было так удивительно: почти не встречать людей и слышать дыхание Санкт-Петербурга. над которым витал аромат сирени…

— Здесь сейчас рано рассветает, а скоро белые ночи, «Алые паруса» и толпы туристов. — ответил Гордеев, когда Маша заметила, что ещё только пятый час, а уже светло. — Тебе понравилось? — спросил Гордеев, останавливаясь у чугунного ограждения Мойки.

Где-то посреди этой волшебной ночи они перешли на «ты», даже не заметив этого. И теперь, перешагнув некий барьер и став как будто ближе, не собирались возвращаться к прежнему официозу. Всё это время, пока они брели от причала по брусчатке тротуаров, взявшись за руки, а за ними следовал автомобиль Антона, между ними росло и крепло нечто, объединившее их этой ночью. Неиссякаемый восторг и преклонение, восхищение, уважение и любовь к этому величественному городу стали как будто красной ниточкой, связавшей их. Казалось, они знакомы не несколько дней, а знают друг друга очень давно, и близость между ними так естественна…

— Очень, — честно призналась девушка. — Этот город, его великолепие и стать, просто невозможно охватить сознанием. Им невозможно налюбоваться. Я буду по нему скучать!

— Ты обязана вернуться в Петербург! Ведь с воды в ночное время не много можно увидеть! — заявил мужчина, оборачиваясь к ней. — Я хотел бы погулять с тобой по Невскому, подняться на Думскую башню или колоннаду Казанского собора, поужинать на Террасе, посмотреть балет в Мариинском театре, погулять в Летнем саду или на Новой Голландии, проводить закат на стрелке Васильевского острова…

Где-то посреди его рассказа Машка зажмурилась, а потом засмеялась, как бы невзначай коснувшись ладошкой его груди.

— Не надо больше, не продолжай! Я ведь уеду на съёмки. Мне предстоит ответственная работа, я так долго мечтала об этой главной роли и так долго её ждала… А я ведь мыслями то и дело буду возвращаться в Санкт-Петербург и мечтать о новой встрече! — сквозь смех, заявила она.

— И она обязательно состоится! — обхватив ладонями её лицо, пообещал Антон. Их взгляды встретились всего на мгновение, и его лицо оказалось так близко. Смех замер на губах. Чувствуя, как гулко бьётся сердце в груди и слабеют коленки, Лигорская закрыла глаза. Она ощущала, как истомой разливается по телу предвкушение того, что вот-вот произойдёт и губы мужчины коснуться наконец её губ. Не этого ли ей хотелось всю эту ночь? Не об этом ли Маша думала каждый раз, оборачиваясь к Антону и глядя в его лицо? И, конечно, мужчина не заставил себя долго ждать, а в прикосновении его губ, чуть суховатых и горячих, не было ни нежности, ни осторожности. Его поцелуй был страстным, горячим, ненасытным. Вот так сходу, завладевая её губами, он как будто давал волю долго сдерживаемому желанию…

У Маши аж дыхание перехватило. На мгновение девушка растерялась от такого напора, а потом коснулась ладошками его талии и стала отвечать на поцелуй. Оказывается, она не забыла, как целоваться, хотя в последний раз делала это давным-давно, в Василькове, тем незабытым ванильным летом с Сафроновым. Тревожные колокольчики зазвучали в голове, но сейчас Маша не желала обращать на них внимания. Она была так счастлива в эти мгновения и не желала верить, что на одни и те же грабли можно наступить дважды.

— Прости, — несколько мгновений спустя, отстранившись от неё, произнес Гордеев, с трудом переводя дыхание. — Прости, если испугал!

— Это было неожиданно, но очень приятно, — чуть застенчиво улыбнувшись и поднимая к нему глаза зелёного цвета, призналась девушка.

А мужчина, не сдержавшись, провёл тыльной стороной ладони по её щеке, как раз там, где рождались ямочки, которые так нравились ему.

— Ты такая… — негромко и хрипловато произнёс он не в состоянии оторвать от неё взгляда.

— Какая? — чуть приподняв бровь и закусив нижнюю губу, спросила Маша.

— Особенная, не такая, как все!

— Неправда, у меня куча недостатков, — улыбаясь, возразила ему девушка.

— Возможно, но они лишь придают тебе яркости и неповторимости!

Лигорская снова засмеялась и прижалась щекой к груди мужчины.

— Ну ещё бы! Я бываю неповторимо вредной и заносчивой! — сквозь смех ответила она.

— Не хочу тебя отпускать, — обнимая её, признался Гордеев. — Но и отменить важную встречу в пять утра не представляется возможным. Обещай, что выспишься, отдохнёшь и позавтракаешь, прежде чем покинуть отель?

Машка кивнула в ответ.

— Помнишь, какой у тебя номер?

Девушка в ответ лишь неопределённо пожала плечами.

— У входа тебя будет ждать консьерж. Он проводит до номера. Я провожу тебя ещё чуть-чуть?

— Нет, не стоит, — покачала головой Лигорская, высвобождаясь из его рук и размыкая пальцы. — Я хочу хотя бы несколько минут побыть с этим городом наедине и дать волю эмоциям! — призналась она.

— Ты обещаешь…

— Я обещаю, что вот сейчас перейду площадь и пойду к гостинице, не сворачивая и не останавливаясь…

— Ладно, — кивнул Гордеев, по-прежнему не отрывая от неё взгляда. — Я позвоню!

— Конечно, — кивнула девушка и, понимая, что прощание явно затянулась, отвернулась первой и пошла вперёд, пересекая площадь на пешеходных переходах. Девушка шла, то и дело закрывая глаза, улыбаясь и чувствуя спиной взгляд Антона. Вдыхая полной грудью этот сырой, туманный воздух, она чувствовала, как ощущение счастья разрастается внутри. И противиться ему сейчас не могла и не хотела. Завтра она вернётся в привычный мир, и в нём всё будет как прежде, а пока ещё несколько часов ей хотелось позволить себе эту слабость — счастье…

Маша честно собиралась выполнить обещание, данное Гордееву, и сразу же вернуться в отель. Но в последний момент она передумала, свернула и, перебежав Большую Морскую, пошла к скверу и собору, который утопал в кустах цветущей сирени, а клумбы пестрели ярко-алыми тюльпанами. Присев на лавочку, девушка подняла глаза к золотому куполу, в котором отражался розовый свет утренней зари. Огромное сооружение из карельского гранита и мрамора возвышалось перед ней во всём своём классическом великолепии. Маша смотрела на него не в состоянии охватить разумом его масштабы и особенности архитектуры, а на душе было так светло…

Лигорская сидела в сквере до тех пор, пока на путях не зазвенели трамваи, зажглись огоньки светофоров, появились люди и автомобили. Время близилось к шести, когда она, наконец, переступила порог «Астории». Оказавшись в вестибюле, Маша вспомнила наказ Гордеева относительно консьержа. Он должен был дождаться её и проводить в номер, цифры которого девушка не помнила. Она даже растерялась, когда администратор за стойкой ресепшена, увидев её, мило улыбнулась, пожелала доброго утра и кивнула кому-то. Перед ней тут же возник мужчина в униформе отеля, поздоровался и вежливо попросил следовать за ним.

Маше казалось, она вряд ли сможет уснуть. Да ей и не хотелось спать. Эмоции, переполнявшие её, будоражили. Ей хотелось порхать по номеру, петь, смеяться. Прихватив что-то из фруктов, которые стояли на столике в вазе, она отправилась в ванную, долго нежилась в ароматном мягком облаке пены, а когда покинула её, облачившись в мягкий, пушистый белый махровый халат, решила всё же прилечь. Эндорфины и адреналин зашкаливали в организме, но головокружение и некоторая слабость явно указывали на то, что ей не помешает несколько часов сна. Очень не хотелось мять безупречно застланную постель, но девушка не удержалась, сбросила покрывало, забралась в белоснежное царство одеяла, простынь и подушек, от которых тонко и нежно веяло лавандой, и закрыла глаза. За окном отчётливее звучал Петербург. Лигорской хотелось открыть окно, чтобы впустить звуки города в этот роскошный номер-люкс, но тело вдруг стало ватным и не желало подчиняться. Веки отяжелели, и девушка не смогла оторвать голову от подушки, а через несколько минут крепко уснула, но даже во сне продолжала улыбаться.

Прошёл не один час, прежде чем Маша пошевелилась в кровати и открыла глаза. Первое, что она увидела — купол собора, в котором отражались лучи майского солнца, мраморный фронтон и бесконечно голубое небо. На мгновение показалось, что это сон. Лигорская снова сомкнула веки, зарываясь лицом в мягкие подушки, но спать больше не хотелось. Сознание прояснялось, избавляясь от сонливости, возвращались воспоминания прошедшей ночи, путешествия на вертолёте и поцелуй Гордеева у ажурной ограды набережной. Значит, всё произошедшее не приснилось ей. Отбросив в сторону одеяло и соскользнув с постели, девушка подошла к окну. Из него открывался потрясающийся вид на площадь, сквер и собор, который из окна третьего этажа можно было разглядывать и изучать детально. Маша смотрела на Исаакий. В нём сейчас был воплощён весь Санкт-Петербург, подаривший ей столько чудесных, незабываемых эмоций. Девушка знала, что никогда не забудет этот город, даже если никогда больше не вернётся сюда.

В дверь осторожно постучали. Спрыгнув с широкого подоконника, Лигорская на ходу запахнула поглубже полы халата и отправилась открывать.

— Доброе утро, Мария Николаевна! — приветствовала её улыбающаяся официантка, перед которой стоял сервировочный столик, заставленный всевозможной белоснежной посудой, украшенной кобальтовой клеткой и обрамлённой золотом. Посуда была изготовлена из императорского фарфора. Это подчёркивало статус гостиницы и создавало безупречную атмосферы. — Ваш завтрак! Господин Гордеев очень просил не отпускать вас голодной! Позвольте, я накрою для вас столик?

— Да, конечно! — кивнула Лигорская, посторонилась и дала возможность девушке вкатить тележку в номер.

Официантка быстро накрыла для Маши круглый столик и, пожелав приятного аппетита, удалилась. Лигорская, чувствуя, что успела проголодаться, присела к столу. Завтрак представлял собой настоящее произведение кулинарного искусства, красиво оформленное, со вкусом приготовленное и изысканно поданное. Маша налила себе кофе, взяла в руки вилку и нож и уже собралась было приступить к еде, но в этот момент в дверь номера снова постучали. Девушка улыбнулась, отложила прибор и вновь отправилась открывать, гадая про себя, кто окажется за дверями в этот раз.

Огромный букет из тюльпанов, нарциссов и ароматных гиацинтов держал в руках курьер. К цветам прилагался фирменный пакет ювелирного магазина. Поблагодарив курьера и расписавшись в получении заказа, Маша в очередной раз закрыла дверь апартаментов, обхватила букет обеими руками и уткнулась в него лицом. Галантное поведение и поступки Антона обезоруживали, разрушая стереотипы и штампы. Конечно, девушка не верила, что у него нет недостатков, но выявить хоть один она пока не смогла. Отложив цветы, девушка заглянула в пакет и нашла в нём бархатный футляр и записку. Открыв небольшую коробочку, она обнаружила в ней маленькие гвоздики из белого золота, украшенные бриллиантами в несколько карат. А текст записки гласил: «Для особенной девушки с благодарностью за эту ночь. P.S. Отказ я не приму. Примерь их и не снимай. Уже скучаю. Антон».

Бриллианты — это не цветы. Они точно к чему-то обязывали, а для Маши подобное было неприемлемо. И она, наверное, вернула бы сережки, если бы их подарил кто-то другой. А эти разрешила себе оставить.

Ближе к полудню, как и говорил Гордеев, Маша собралась и покинула люкс. В холле её окликнул мужчина, который представился водителем Антона Андреевича, и попросил следовать за ним. У входа в гостиницу их уже ждал автомобиль. Для неё уже предусмотрительно распахнули дверцу, но в самый последний момент девушка попросила дать ей пять минут и, перебежав площадь, оказалась на Синем мосту. Над Мойкой кружили и кричали чайки, по воде сновали кораблики и катера, толпы туристов проходили мимо… А девушка, как будто не замечая всего этого, смотрела вдаль. Туда, где меж гранитных плит беспокойно бились сизые воды, в которых отражались парадные фасады зданий. Туда, где над крышами виднелся изумрудный купол Казанского собора…

— Простите, а вы не одолжите мне монетку? — обернувшись, попросила девушка у первого же прохожего, с которым оказалась лицом к лицу.

Мужчина улыбнулся и молча протянул ей пять рублей.

Улыбнувшись в знак благодарности, Маша отвернулась и бросила серебряную монетку в реку.

— Я обязательно вернусь, — прошептала она и побежала обратно.