Маша вернулась из Павловска в середине июня, уставшая, ещё больше похудевшая, но счастливая, потому что ей предложили одну из главных женских ролей в фильме с хорошим бюджетом, талантливым профессиональным режиссёром, отличной командой, небанальным сюжетом и достойным гонораром. Будучи достаточно известной, востребованной актрисой как в Беларуси, так и в России, Маша теперь получала хорошие деньги, которые могли бы позволить ей отказаться от помощи Гордеева. Но Антон, конечно, и слышать об этом не хотел. А Маша, по правде сказать, не знала, куда девать деньги. Благодаря Антону, у неё была роскошная квартира в самом центре Минска, дорогая машина и личный водитель, домработница, няня для детей, целая коллекция драгоценностей, меха и полный гардероб брендовых вещей. Она могла позволить себе поехать отдохнуть в Эмираты, на Маврикий или Мальдивы, посещать вечеринки и закрытые мероприятия, театры, выставки, рестораны. У её детей было всё, что она мечтала им дать, а её карьера актрисы стремительно поднималась вверх, и на полке в гостиной появлялись новые награды. Всё это, безусловно, не могло не радовать. И она радовалась, и гордилась собой, но это не могло заполнить пустоту внутри и прогнать ночную тоску, которая вызывала бессонницу. Новые знакомства кружили в водовороте тусовок и веселья. Маша смеялась, разбавляя его бокалом вина, а внутри она была сломлена и слаба. Внешняя мишура не могла залечить раны, они были слишком глубоки, а ей так хотелось стать прежней — сильной, независимой, свободной…

Маша смеялась в кругу новых сомнительных друзей, а хотелось к Гордееву.

После той их встречи в Санкт-Петербурге, они не виделись больше. Даже не созванивались и только роскошные букеты цветов, которые снова и снова приносили ей в трейлер, говорили о том, что он помнит, но этого было мало. Они не договаривались о новой встрече, и увидятся ли снова, она не знала. А ей то страстно этого хотелось, то, наоборот, она понимала, что им лучше больше никогда не встречаться. Чем скорее она его забудет, тем будет лучше. Близился её двадцать седьмой день рождения.

Возвращаясь с теннисного корта, девушка думала о том, что вечеринки, наверное, не избежать, и друзья не поймут, если она не устроит праздник. А она устала от напускного веселья. Хотелось куда-нибудь в тихий уголок, где нет людей, где не нужно притворяться и можно даже не разговаривать. Девушка думала о Василькове, где давно не была. И понимала, что вырваться хотя бы на пару деньков снова не получится…

Поднявшись на свой двадцать четвёртый этаж, она открыла квартиру своим ключом и успела даже подумать о том, что не мешало бы выйти вечером с детьми погулять в парк, как вдруг услышала в гостиной веселую возню, смех детей, восклицание и лай Пушка. Сквозь вот эту общую какофонию прорывался мужской голос, который мог принадлежать только одному человеку — Гордееву. Маша осторожно убрала ракетку, сняла кроссовки, постояла в холле несколько минут, будто собираясь с мыслями, и двинулась вглубь квартиры. Остановившись в проёме двери, она прижалась плечом к косяку, всё так же никем не замеченная, и закусила нижнюю губу. Антон сидел на ковре у камина, держа на коленях Сашку, а Катюша и её собачка были рядом. Девочка демонстрировала мужчине рисунки, которые она нарисовала в детском центре развития, декламировала стихи как на русском, так и на английском языках, а также показывала всё, чему научилась на уроках танцев. Под ногами у них вертелся Пушок, не отставая от своей маленькой хозяйки, и восторженно лаял, а Сашенька смеялась, агукала, хлопала в ладоши и тянулась к старшей сестре. Смеялся и Гордеев, и от этой идиллической картинки, в которой не хватало только её, у Маши на глаза навернулись слёзы. А ведь так могло бы быть каждый день, и их счастью не было бы конца. Наверное, Маша могла бы сейчас просто потихоньку покинуть квартиру и до темноты гулять по летнему городу, пока Гордеев, не дождавшись её, уйдёт, как случалось раньше, но ей ведь хотелось совсем другого…

— Привет! — сказала она, тем самым обнаруживая себя. — А у вас весело! — заметила она и, оттолкнувшись от дверного косяка, пошла к ним навстречу.

Мужчина обернулся — и взгляды их встретились всего на мгновение, правда. Маша почти сразу прикусила нижнюю губу и смущённо опустила ресницы, а на щеках расцвели ямочки, которые не могли скрыть улыбки.

Потом они вместе готовили ужин, кушали, убирали со стола, а после и вовсе решили спуститься вниз и погулять в парке. Маша и Катюша прихватили роликовые коньки и защитные комплекты. намереваясь прокатиться по тротуарам, смеясь, лавируя меж прохожими и едва удерживая равновесие. А Антон шёл за ними с коляской, в которой уже спала семимесячная Сашенька. Домой, в квартиру, они вернулись ближе к одиннадцати, когда на город опустилась короткая прозрачная летняя ночь… Маша помогла няне выкупать и уложить спать детей. Во внезапно притихшей огромной квартире они оказались с Антоном один на один. Пока Лигорская занималась детьми, Гордеев заварил свежий чай и разлил его по чашкам, погасил свет в гостиной, оставляя только бра на кухне. И когда девушка вошла, он сидел у стола, задумчиво помешивая ложечкой чай. Маша забралась в кресло напротив и пододвинула к себе чашку.

— Итак, что дальше? — первой заговорила девушка, нарушая, молчание между ними.

— Я знаю, что должен уйти, — ответил мужчина, поднимая к ней глаза.

— И я знаю, что ты должен уйти, но также понимаю, что я не хочу тебя отпускать! — негромко ответила она, встречая его взгляд. — И плевать мне уже на штамп в твоём паспорте. Наверное, это зависимость. И тут в пору вспомнить о гордости, а мне и на неё плевать. Для меня просто очень важно знать, что я, как и прежде, в твоём сердце…

Гордеев порывисто поднялся, шагнул к ней, развернул кресло и, опустившись перед ней на колени, поднял глаза.

Ощущение счастья, от которого хотелось плакать и смеяться, снова рождалось в душе каждый раз, когда Маша встречала взгляд Гордеева. Именно он красноречивее любых слов говорил о том, что его женитьба и Елизавета Аверьянова ничего не изменили в его чувствах к ней. Они всё так же сильны и неизменны, а его семейное положение — это просто штамп в паспорте и обручальное кольцо на безымянном пальце, которое он не носил. Та ночь в Санкт-Петербурге позволила Маше простить его, отпустить обиды и даже смириться. Почему-то сейчас показалось: это того стоило. Она понимала, что за прошедшие после расставания месяцы, смогла примириться и взять себя в руки, чтобы жить дальше. Но противиться его любви и той слабости, которую вызывали в ней его руки и губы, не могла. Сил не было и желания. К тому же она не сомневалась, что его сердце принадлежит ей. Как будет дальше, Маша не знала, но догадывалась… А впрочем, не всё ли равно? Теперь ей уже не важен был итог. В конце концов, у неё было всё, о чём она мечтала. И любимый мужчина рядом, пусть даже чаще всего по утрам им придётся просыпаться не только в разных постелях, но в городах и даже странах. Но и это, наверное, не имело значения, главное, её уверенность в его любви. А он, конечно, найдёт возможности и варианты, которые позволят им быть вместе как можно чаще. И потом, разве можно жить с нелюбимыми? Ведь не может же Лиза Аверьянова не чувствовать, что нет у Гордеева к ней чувств, а жить, рожать детей, всё время притворяясь, невозможно. Пусть новоиспечённая госпожа Гордеева юная, но ведь отнюдь не глупая. Однажды она всё поймёт. Почувствует.

А потом придёт осень, зима, весна и снова лето… Подрастёт Сашенька, Катюша пойдёт в первый класс. У Маши будут новые роли, успешные фильмы и награды. Она будет ещё тщательнее оберегать свою личную жизнь, роняя случайные фразы в интервью, лишь намекая на то, что счастлива и любима. И однажды её избранник и личная жизнь покажутся окружающим просто эфемерной иллюзией, в которую перестанут верить. И даже она сама однажды устанет от бесконечной лжи, потому что Маша не из тех людей, которые могут довольствоваться отношениями на расстоянии и украденными встречами. Возможно, когда-нибудь Гордеев бросит Лизу. А может быть, наоборот, она родит ему сына, и однажды, разлюбив Машу, Гордеев другими глазами посмотрит на свою молодую жену. Возможно, когда-нибудь они смогут быть вместе, а может быть, наоборот, их судьбы так никогда и не соединятся. И вся её жизнь будет подчинена только одному — ожиданию. И в конце концов она примирится с этим. Что ж, наверное, так в жизни и должно быть. В противовес хорошему, для равновесия, даётся и что-то нелёгкое и горькое. Жизнь не идеальна, и кому, как не Маше, об этом знать…

— Неужели хоть на мгновение ты можешь сомневаться в этом? — негромко, вкрадчиво и хрипловато спросил он. — Так будет всегда. Ты навсегда в моём сердце, что бы ни случилось! И мне бесконечно дорог каждый шаг, который мы прошли и ещё пройдём вместе… — сказал он и уткнулся лицом в её колени.

А Маша зарылась пальцами в его волосы и улыбнулась, чувствуя при этом себя так, будто с души камень свалился, и ей стало легче дышать. Почти год она чувствовала себя проигравшей неудачницей, актрисой без рода и племени. Её терзала ревность и боль, но вот сейчас Гордеев был снова у её ног, готовый на всё. И пусть главного он не мог ей обещать, но теперь с Елизаветой Аверьяновой они поменялись местами. Пусть теперь ей будет плохо, пусть она терзается подозрениями и мыслями о том, где и с кем проводит время её муж. У кого отогревается от душевного холода и ищет нежности…

А потом были новые встречи с Гордеевым, который то приезжал в Минск по делам и неизменно останавливался в квартире Маши, то увозил девушку за границу или же на Финский залив. И пусть эти поездки не были длительными, но всегда напоминали яркий праздник. И каждый раз Лигорская что-то фотографировала и выкладывала, загадочными фразами подписывая каждый пост. Перца добавляли и розы, целые корзины роз и прилагаемые к ним драгоценности, которые присылал Антон. Безусловно, Лиза не могла не узнать и эти цветы, которые были выращены в оранжереях под Петербургом, и дорогие украшения из коллекции ювелирных магазинов Гордеева. И пусть госпожа Гордеева в ответ выкладывала их совместные фото на мероприятиях или в доме в пригороде Санкт-Петербурга, в котором сейчас они жили, это не имело существенного значения, даже если Маша позволить себе подобных фото не могла.

Лигорская знала, что её посты в соцсетях и случайно оброненные фразы ранят Елизавету куда больше, чем семейные фотографии и роскошь, которую жена Антона демонстрировала в своём блоге, пытаясь таким образом причинить боль Маше. В какой-то момент это перестало иметь значение для Лигорской, потому что всякой боли отмерен свой срок. Да и там, где жила искренность, преданность и любовь, как-то незаметно стало пусто. Раненое самолюбие и гордость больше не саднила. И Маша осознавала, что Антон — её дурная привычка, не более того. Она могла бы и без него, но такой подарок сделать Лизе не могла. И позволяя мужчине любить себя, понимала: он нуждается в ней куда больше, чем она в нём. В ту летнюю ночь, когда он остался ночевать в её квартире и постели, Маше показалось, что всё вернулось опять. И в первую очередь ощущение безмерного счастья, гармонии, умиротворения… Но она ошиблась. Лигорская снова красиво падала в то старое кино, коим были их отношения с Гордеевым. Но теперь, это была просто игра. И Маша играла в неё, теша самолюбие и развлекаясь. Её снова несло, а как остановиться, она не знала.

Но как-то раз ближе к вечеру, когда девушка возвращалась с дочками из парка, на мобильный телефон пришло сообщение: «Давайте поговорим. Я в Минске, через час буду ждать вас в кафе, у парка, который рядом с Вашим домом». Сообщение не было подписано, но Маша сразу поняла, кто его прислал. Конечно же, Елизавета Аверьянова не выдержала первой. Девушке вспомнились её пронзительно голубые глаза и то снисхождение, которое опалило Машу, когда-то на ипподроме. Ощущение торжества охватило её. Лигорская сразу решила никуда не идти. Не хватало ей ещё разборок с этой избалованной, самовлюблённой особой, а потом любопытство победило. Оставив детей на няню, Маша набросила на плечи норковую шубку, прихватила сумочку, телефон и закрыла за собой двери квартиры.

Она не стала отвечать Аверьяновой-Гордеевой и уточнять в ка ком именно кафе та её ждёт, предполагая, что это за заведение. Она догадывалась, о чём может пойти разговор, но что ответить Лизе, не представляла. Маша не собиралась что-либо обещать и, конечно, не жене Гордеева призывать её к честности и порядочности.

Машка шла, глядя исключительно себе под ноги. Вечерний город зажигал огни фонарей и витрин, а на тротуарах, под ногами, скрипел снег. Зима пришла рано в этом году, засыпав Минск снегом уже в начале ноября.

Лигорская вошла в кафе, немного опоздав, оглядела зал и сразу увидела Лизу. Та сидела за столиком у окна, глядя на вечерний город. Перед ней стояла чашка с кофе, к которому девушка даже не притронулась. Не совсем понимая, зачем она всё же здесь, Маша поправила волосы и, лавируя меж столиков, двинулась к Аверьяновой. Ситуация казалась до смешного абсурдной. Жена и любовница встречаются в ресторане, чтобы обсудить, как дальше им троим жить и быть.

— Добрый вечер, — поздоровалась Лигорская. — Неожиданно, — вырвалось с некоторой долей сарказма.

Лиза обернулась и взглянула на Машу.

— Добрый вечер, Маша. Присядьте! — предложила госпожа Гордеева, легко взмахнув рукой, на которой поблёскивало усыпанное бриллиантами обручальное кольцо.

— Хотите кофе? — спокойным, ровным тоном спросила Лиза.

— Нет, — покачала головой Маша, беззастенчиво рассматривая соперницу, красивую, ухоженную, грациозную и элегантную. Всё в ней кричало о достатке, принадлежности к определённым кругам общества, породе и уверенности в себе. Но от чего ж она сейчас здесь, в минском кафе? И сидя напротив какой-то заурядной актрисульки, отводит взгляд?

— Наверное, я всё же должна извиниться перед вами… — первой заговорила Аверьянова.

— Не стоит. Это несколько запоздало и не нужно сейчас, — парировала ей Маша, чувствуя, своё превосходство перед этой девушкой и едва ли не жалость. — Зачем вы здесь? Пожалуйста, только не говорите, как в кино, что хотели бы посмотреть в глаза той дряни, с которой изменяет вам муж. Я уверена, вы не станете сейчас предлагать мне несметные богатства в обмен на то, чтобы я оставила его. Вы, конечно, думаете, что я с ним только ради денег и, обуреваемая алчностью, попрошу у вас миллионы? — с нескрываемой иронией заявила Маша. — Зачем вы здесь, госпожа Гордеева? Вы же забрали его у меня, получили, добились своего, так радуйтесь и будьте счастливы. Он ваш муж, вы подходите друг другу во всех отношениях, разве вам этого мало? Ведь у сильных мира сего не принято говорить о чувствах, а тем более строить на этом отношения. Это мы, мещане и простые обыватели, можем себе их позволить, а для вас это же пошлость, — не унималась Лигорская. — Так в чём же дело?

— Я люблю своего мужа… — выдохнула Лиза. — Вы должны меня понять.

— Вы серьёзно сейчас? — сделала огромные глаза Маша. — Кажется, да! — усмехнулась она.

— Да, я серьёзно. Вы правы, наш брак не строился на любви. Он был просто выгоден нашим семьям, да и нам тоже. Ведь вы не могли не понимать, что только в ваших фильмах миллионеры женятся на красивых простушках. А в реальности подобное тянется к подобному. Так было и будет. Он не женился бы на вас. Не я, так другая стала бы его женой. Это когда-нибудь случилось бы. Но Антон, он… Он совершенно необычный и такой… Я не могла в него не влюбиться.

— Очень вам сочувствую. И знаете, я понимаю всё, что вы сейчас чувствуете. Подобное, конечно, тянется к подобному. Но Антон, простите, ваш муж, действительно человек необыкновенный, да и воспитывался и учился в Европе. Конечно, в бизнесе он неумолим и непреклонен, но в личной жизни для него многое значит любовь. Он любил меня, и мы собирались пожениться. Обстоятельства сложились против нас. А вы, как утверждаете, всё знали с самого начала. Но вы влюбились. И тут я вас понимаю. Не влюбиться в такого человека, как Антон, просто невозможно. И вам захотелось, чтобы его сердце принадлежало вам, но тут вышла заминка, не так ли? Вы приложили массу усилий, но так и не смогли заставить его забыть меня. А я не переставала любить вашего мужа, Лиза. И хотите вы этого или нет, мы будем связаны с ним навсегда нашей дочерью. Даже у простых смертных и смазливых простушек есть гордость и самоуважение.

Мы расстались с Антоном почти год назад. Я не смогла простить двойного предательства, но и вырвать из сердца свои чувства не получилось. Я убегала из дома на съёмки, оставляя на няню свою маленькую дочь, да и старшую лишала заботы, внимания и участия. Только чтобы не думать о нём. А это, как вы понимаете, не добавляет к вам симпатии, сочувствия и понимания. Но именно его вы пришли искать у меня, не так ли? Вы ведь хотите, чтобы я оставила его? Думаете, если я уйду с дороги, вы сможете завладеть его сердцем и занять в нём мое место?

— Я постараюсь сделать всё для этого!

— Старайтесь, и, возможно, однажды у вас получится! — усмехнулась Маша. — Но пока его сердце принадлежит мне. И я этим очень дорожу…

— Неужели вас до конца жизни устроит статус любовницы?

Маша пожала плечами.

— Возможно, однажды я устану от этого или просто разлюблю. Может быть, он остынет. А пока я наслаждаюсь его любовью, и плевать мне на условности. Вам придётся это принять, смириться и с этим жить, как и мне, раз так вышло. Ведь в нашем треугольнике ещё неизвестно, кто лишний! — сказала Лигорская, поднимаясь из-за стола. — Прощайте, госпожа Гордеева, и не отпускайте своего мужа, особенно по утрам! — напоследок сказала она и, отвернувшись, пошла к выходу.

Эта встреча с Елизаветой Гордеевой была ненужной и бессмысленной. Оставив неприятный осадок в душе, она ещё некоторое время не отпускала Машу и мало что изменила в сложившейся ситуации. По крайней мере, прошло ещё полгода, прежде чем девушка окончательно поняла, что устала от этих игр и бесконечного соперничества. Ещё там, в кафе, удовлетворив самолюбие, она перестала злиться и ненавидеть Аверьянову, но продолжила играть. А дальше были посты, в которых Маша то расставалась с Антоном, даря Лизе надежду, а потом снова были цветы и подарки. Они мирились, и всё начиналось сначала. В интервью Лигорская то говорила, что покончила с токсичными отношениями, отравляющими ей жизнь, то, наоборот, намекала на новый роман со старым партнёром. Их противостояние с Лизой продолжалось, как и отношения с Гордеевым. Машкиным козырем стала маленькая Сашенька, которую мужчина обожал и которая действительно навсегда соединила их двоих, Лизиным — штамп в паспорте.

Но эти непростые и запутанные отношения, которые уже не приносили Маше радости и счастья, а, наоборот, утомляли и изматывали морально, не были тем, чему её жизнь была подчинена. Девушке было двадцать семь лет. Казалось, не так уж и много, и всё же достаточно для того, чтобы начать жить не только эмоциями. У неё были дети, две замечательные крошки, её карьера актрисы и разнообразные роли, в которые она с удовольствием погружалась. Катюша осенью уже переходила во второй класс. Сашеньке в октябре должно было исполнится два года, и она была совершенно очаровательным, подвижным и нежным ребёнком. Часто, вглядываясь в её ярко-голубые глазки, слыша её голосок и заливистый смех, Маша думала о том, какими же особенными рождаются детки, зачатые в настоящей, большой человеческой любви. И всё чаще, игнорируя приглашения на приёмы и мероприятия, девушка предпочитала проводить вечера в компании детей, гулять с ними в парке, обедать в кафе, кататься на качелях и роликовых коньках, ходить по магазинам. В отличие от своей матери, Маша старалась быть своим детям другом. Иногда вспоминая Веру Михайловну, Лигорская не понимала, как же она могла любить одного ребёнка и не любить другого…

Свой двадцать восьмой день рождения Маша отмечала с чужими ей людьми, которые заполняли её жизнь последние два года. Они умели красиво жить, тратить деньги, знали все модные бутики и бренды, ездили отдыхать на дорогие курорты и были в курсе всех светских новостей. Тот круг людей, который окружал Машу в последние годы, составлял высший свет Минска, Москвы и Санкт-Петербурга. Эти люди не заморачивались сложностями и, не углубляясь в чужие драмы, предпочитали молчать о своих. Они ничего не знали о Маше, кроме того, что она была известной, востребованной актрисой, жила в красивой большой квартире и наверняка имела богатого покровителя, позволяя себе, как и они, не думать о счетах. Для праздника Маша сняла загородную усадьбу под Минском, и они чудесно провели время, чествуя именинницу, осыпая её цветами, подарками и комплиментами.

И Маша, принимая всё это как должное, веселилась, смеялась, пила вино и изображала безмятежное счастье и восторг. Дома, в её квартире, огромный стол был заставлен букетами цветов и коробками с подарками, среди которых была корзина цветов от Антона, да и его подарок, изумрудный гарнитур под цвет её глаз, лежал в футляре, но его самого в этот день рядом не было. А Лиза выкладывала новые фото из Карелин, на которых то и дело мелькал Гордеев. Маша в сотый раз пыталась убедить саму себя, что всё это для неё не важно. Она и только она в его сердце. Но легче от этого не становилось. Она не хотела и не могла жить иллюзиями. Они не спасали и не согревали. Эта тайна, в которой так хорошо было Антону и в которой он и не собирался что-то менять, её саму больше не прельщала… Она чувствовала: ещё немного и просто потеряет себя.

Лигорской хотелось самого обычного женского счастья. А вместо этого её уделом стала запертая золотая клетка данных обещаний и клятв. И как вырваться из неё на волю, Маша не знала. Она была зависима от Гордеева морально, и не хотела остаться одна. Но и дальше находиться в положении его любовницы не могла. Ей хотелось определённости, уверенности в том, что Антон действительно в скором времени оставит Лизу. Ей нужны были какие-то знаки, признаки, доказательства того, что всё идёт к этому. Но уже целый год это были только уверения мужчины, а Елизавета продолжала освещать в своём блоге счастливую семейную жизнь, в которой и намёка не было на то, что у них что-то не так и скоро всё закончится.

После празднования своего дня рождения Маша вернулась домой, в свою квартиру. Между съёмками у неё был перерыв. Предложения об участии в теле-проектах отсутствовали, друзья разъехались по курортам, и Маша тоже собиралась полететь с детьми в Черногорию чуть позже. Сейчас она вдруг оказалась как будто заложницей этого города, который плавился от июньской жары, и этой квартиры, которая так и не стала ей родной. Дни напролёт девушка готовила детям завтраки, подолгу гуляла с ними в парке, у пруда. Они ели пиццу и мороженое, а вечерами она читала им книги или смотрела вместе с ними мультфильмы. Ездила заниматься большим теннисом, посещала бассейн и тренажёрный зал, знакомилась с новыми сценариями, которые присылала ей Анна, её агент, ходила к косметологу и на маникюр, разбавляла свои будни шопингом, занималась какими-то мелкими делами. Но делала это машинально, по инерции. И только поздно вечером, когда дети и их няня укладывались спать, Маша потихоньку уносила в свою комнату бутылку вина и бокал, закрывала дверь и усаживаясь на пол у большого французского окна. Она подолгу сидела так, глядя на ночной город, который простирался перед ней. Как-то незаметно исчезало из бутылки вино, а в груди становилось чуточку теплее. В глубине души Лигорская понимала, что вино — это не выход, но оно единственное помогало уснуть и спасало от пустоты и одиночества ночей. Маша чувствовала, как погружается в какую-то вязкую трясину, но остановиться уже не могла. Иногда одной бутылки было мало, и она, как вор, пробиралась на кухню за добавкой, стараясь не наткнуться на мебель и не разбудить Соню. Иногда в состоянии опьянения, она пыталась звонить Гордееву, который чаще всего был недоступен, и выкладывала в соцсети какие-то мутные посты, которые поутру удаляла. Но информация о том, что с ней что-то не так, просачивалась в массы и становилась достоянием жёлтых газет и журналов. Главным развлечением в такие моменты для Маши являлся блог госпожи Гордеевой, который она с каким-то извращённым мазохизмом рассматривала снова и снова, как будто пытаясь отыскать в нём ответ ко всему происходящему. В один из таких вечеров она просматривала страницу Лизы, не заботясь о том, что жена Антона узнает, что Маша раз за разом заглядывает к ней на страницу. Лигорская наткнулась на сторис, в которой Лиза делилась долгожданной новостью. Та выставила на всеобщее обозрение тест на беременность, который показывал две красные полоски. «Надеюсь, у нас будет сын!» — написала Елизавета, делясь радостью. Маше в тот момент показалась, что земля уходит у неё из-под ног, разворачиваясь бездонной пропастью, в которую она падает и не пытается хоть за что-то зацепиться. Вот и ответ, знак, который она так долго ждала, крушение всех надежд.

И впервые Маша не написала ответный пост, потому что в том момент в ней сработал стоп-кран.

Слёзы застелили девушке глаза, когда она пыталась в очередной раз за эти дни дозвониться до Антона. Он опять был недоступен. Потом она попыталась что-то написать и отправить сообщения. «Всё кончено! Всё кончено! Всё кончено!» — стучало в голове и отдавалось болью в сердце. Всё действительно было кончено. Лиза победила, а она проиграла. Маша вскочила на ноги, опрокидывая почти пустую бутылку с вином и бросилась к дверям, задыхаясь и не в состоянии дальше здесь находиться. Ей нужно на воздух, на улицу, к людям. Куда-нибудь, к кому-нибудь, только бы подальше отсюда. Она просто сойдет с ума, если этой ночью останется одна…

Схватив ключи от машины, девушка спустилась в подземную парковку, отключила сигнализацию, села за руль и повернула ключ зажигания. Выехав из паркинга, Маша включила музыку громче, прибавила скорость и выехала на проспект. У неё не было определённой цели. Маша знала, что этой ночью не вернётся в квартиру. Она подпевала знакомым трекам, смеялась, зло смахивая слёзы. От безысходности барабанила кулачками по рулю, жалея о том, что не прихватила из дома ещё вина, и почти не следила за движением на дороге, которое в это время суток, конечно не было столь оживлённым, как днём, но всё же… В какой-то момент она пропустила желтый сигнал светофора. Её ослепил свет встречных фар и даже сквозь звуки музыки девушка услышала пронзительный сигнал клаксонов. Маша вдавила в пол педаль тормоза, понимая, что на такой скорости всё равно не получится затормозить. За секунду до того, как машины столкнулись и раздался жуткий скрежет металла и её крик, Лигорская отпустила руль, закрывая лицо руками…