Антон женился в конце марта. А в январе впервые в интервью Маша призналась, что с Гордеевым они расстались. Скрывать это дальше, изображая семейное счастье, казалось невозможным. Мужчина всё чаще стал появляться со своей невестой на публике, и та, выставляя напоказ их отношения, демонстрировала их в соцсетях. Лигорская не стала ни в чём обвинять Антона. Она спокойно и без эмоций пояснила, что они не смогли стать семьёй. Так бывает, любовь прошла. И пожелала бывшему возлюбленному счастья. Но её сдержанность и напускное равнодушие, конечно, не могло обмануть журналистов. И скоро некая часть правды, которая касалась романа Антона и Елизаветы, всплыла наружу. Пусть они не были людьми публичными, которым важно было мнение толпы, волна хейта и критики, обрушившаяся на них, не могла не затронуть. Их имена полоскали в высших кругах обеих столиц не одну неделю. И даже некоторые партнёры Гордеева, для кого порядочность и чистоплотность была не пустым звуком, отказались с ним работать. Ведь то, как поступили эти оба, иначе, чем подлостью и предательством, не назовёшь. Лизу называли гнусной раз лучницей, которая разрушила счастье Маши и Антона, а Гордеева подлецом, который польстился на прелести юной спортсменки и богатой наследницы в то время, когда дома его ждала беременная жена. А Маша выступала в роли обманутой жертвы, брошенной с маленьким ребёнком на руках. Безусловно, все были уверены, что Лигорская переживает, просто держит лицо на публике. И это прибавляло ей уважения и восхищения. Её жалели, сочувствовали. а где-то в тайне и радовались. Ведь даже таким знаменитым красоткам изменяют и их бросают, и маленький ребёнок этому не помеха. Что уж тогда говорить про них, простых смертных?

И все они были, в общем-то, недалеки от истины. Маша переживала. Оставаясь одна в своей спальне, она плакала в подушку. Но утром, когда готовила Катюше завтрак или качала на руках Сашеньку, улыбалась, шутила, смеялась и выглядела безмятежно-спокойной. Она не могла позволить себе показаться перед дочками заплаканной, грустной или больной. Катюша, которая была искренне привязана к Гордееву, часто спрашивала, почему они уехали из Санкт-Петербурга и отчего дядя Антон не живёт больше с ними. Маша, конечно, ссылалась на занятость Гордеева, не зная, как рассказать маленькой дочке правду, где найти слова и как объяснить.

Маша отпустила Антона, но сердцем была всё ещё с ним. Цветы, подарки и драгоценности, которые время от времени доставлялись курьером, красноречивее любых слов говорили о том, что и он помнит. Да и могло ли быть по-другому? Ведь между ними были столько всего и всё это невозможно было просто перечеркнуть или стереть из памяти. Но встреч с Антоном девушка не искала. Ни разу после расставания они больше не встречались.

Гордеев, конечно, бывал в Минске, и, безусловно, он приходил в их квартиру, чтобы увидеть дочь и навестить Катюшу. Со слов старшей дочки и её няни, она знала, что не единожды он увозил их к себе в отель или же просто гулял вместе с ними в парке, недалеко от дома. Конечно, и в финансовом плане мужчина был очень щедр, оплачивая няню и домработницу, все коммунальные платежи текущие расходы, а также ежемесячно переводя на счёт Лигорской внушительную сумму денег. Они ни в чём не нуждались, и пропадать на съёмках недели напролёт у Маши не было нужды. Но сидеть в стенах этой огромной роскошной квартиры, снова и снова возвращаясь мыслями к счастливому прошлому, где был Антон, она не могла. Её ранил каждый пост Елизаветы Аверьяновой. сердце всё так же жгло от ревности и невозможности что-либо изменить. Она смеялась и позировала перед камерами, принимая приглашения и посещая всевозможные мероприятия, которые раньше не любила, писала посты в соцсетях и, фотографируя подарки, драгоценности и цветы, намекала на новые отношения. Она позировала перед фотокамерами, поражая стройностью, изяществом, красотой и драгоценными камнями, а глаза оставались пусты. Конечно, слухи о новых отношениях были выдумкой. Ведь даже мысль о подобном казалась кощунством, но Маша отчаянно их подогревала. Девушка сильно похудела, нагружая себе всё больше ролями и проектами, и пусть худоба её отнюдь испортила, но предел возможностям тоже существовал. Держать лицо, улыбаться, казаться беспечной, когда горло перехватывало от слёз, посещать всевозможные мероприятия, которые в другое время она вообще игнорировала, и при этом ещё и работать, стоило Маше Лигорской неимоверных усилий. Напряжение, которое не отпускало все эти месяцы, стало проявляться в лихорадочном блеске зелёных глаз, нервном движении рук и дрожащей улыбке. Она пыталась глушить его вином, но становилось только хуже.

Маша была на съёмках в Павловске. В один из тех немногих свободных дней её партнёр по фильму достал два пригласительных билета в Мариинский театр и предложил Маше составить ему компанию. Конечно, когда Лигорская жила в Санкт-Петербурге с Гордеевым, они бывали в Мариинке на премьерах, занимая отдельную ложу. И пусть Маша не много понимала в опере или балете, но оценить по достоинству мастерство и талант в любом виде искусства, естественно, могла. А ещё красоту, которая просто завораживала. И конечно же, каждый раз не меньшее впечатление на неё производил и сам театр. Старинное здание в бледно-бирюзовых оттенках, украшенное лепниной, колоннами, портиками и балюстрадами, являлось центром культурной жизни столицы и местом, где каждый хоть раз мечтал побывать. А уж от внутреннего убранства огромного зала и вовсе захватывало дух. Голубой бархат в обивке кресел, витые колонны, роспись потолка, позолоченная лепнина, хрусталь люстр, занавес, свет, оркестр и публика каждый раз вызывали восхищение, восторг и благоговейный трепет.

Вечер обещал подарить множество положительных эмоций, радуя прекрасной музыкой в исполнении одного из самых лучших симфонических оркестров, постановкой, игрой и голосами. Устроившись в боковой ложе бельэтажа, который отгораживал их от остальных зрителей бледно-голубыми портьерами, украшенными золотой бахромой, Маша намеревалась насладиться этим вечером. Из ложи, обещавшей уединение, открывался потрясающий обзор не только на сцену, но и зал в целом. До начала музыкального спектакля ещё оставалось время и, приставив к глазам маленький золочёный театральный бинокль, девушка решила украдкой осмотреться. В театре часто можно было встретить известных людей, и не только из России. Было просто любопытно. Стараясь не привлекать к себе особого внимания, Лигорская скользнула взглядом по бельэтажу напротив. Потом она чуть наклонилась вперёд, заглянула в царскую ложу, что располагалась на том же бельэтаже, что и их ложа, только находилась как раз напротив сцены. Царская ложа считалась самым дорогим местом в Мариинском театре, предназначенном не для простых смертных и даже не для деятелей театра или кино, пусть даже знаменитых, внёсших немалый вклад в развитие искусства. Чаще всего в ней бывали представители верхушек власти или высшие чины иностранных делегаций. Но сегодня… Маша резко отстранилась и опустила бинокль, чувствуя, как гулко забилось сердце в груди. Сегодня царскую ложу занимал Антон Гордеев, его новоиспечённая супруга и ещё одна пара, скорее всего, родители Елизаветы, потому что мужчина уж точно был Маше знаком. Год назад она уже встречалась с ним на ипподроме. Это он тогда сопровождал свою дочь…

Лигорская прикусила губу и отвернулась, стараясь сохранить спокойствие и сосредоточиться на изучении программки к опере, которая вот-вот должна была начаться. Но всё это теряло смысл. Несмотря на то, что её с Антоном разделяли десятки метров, Маша чувствовала его присутствие почти осязаемо. И остро понимала, как же она соскучилась. Не зря девушка полгода избегала даже случайных встреч с ним.

Она могла смотреть только в одном направлении, с жадностью рассматривая чету Гордеевых. Вот Лиза, чуть наклонившись к мужу, так собственнически коснулась ладонью его колена, что-то шепнула на ушко, улыбаясь и не сводя с его профиля огромных синих глаз. Не оборачиваясь к ней, Антон чуть заметно улыбнулся в ответ и что-то ответил. Его взгляд, сосредоточенный и задумчивый, был устремлён к сцене. А в том, как он сидел, чуть откинувшись на кресло и закинув ногу на ногу, присутствовало некое равнодушие, что ли… Маша не могла сказать, что Гордеев был поклонником оперы или балета, но в театр приходят не только за тем, чтобы насладиться искусством. Аверьяновой наверняка просто хотелось засветиться в высшем свете северной столицы, занять то место, которое принадлежало ей, Маше Лигорской, его гражданской жене. Возможно, Лизе просто хотелось стереть из памяти людей этот факт, который был недоразумением и ошибкой, и дать понять всем, что теперь только она законная супруга Антона, его спутница по жизни и обладательница его сердца. Впрочем, возможно, Елизавета и вовсе о ней думать забыла. Вот уже несколько месяцев на её пальчике красовалось обручальное кольцо, украшенное бриллиантами, а юное хорошенькое личико светилось ликованием и любовью. А Маша Лигорская… Какая разница, что с ней и где она, раз Антон Гордеев принадлежал теперь ей на законных основаниях?

А Антон? В том, что он помнил о ней, Лигорская не сомневалась. Но её интересовало другое, как ему живётся теперь без неё? Счастлив ли он в браке? Сумела Лиза изгнать из его сердца чувства к Маше? Скучает ли он, вспоминая, и не сожалеет ли о том, что всё разрушил? Ответы на эти вопросы были жизненно необходимы девушке, но правды она никогда не узнает. Она не спросит, а он не скажет…

Но вот уже в зале приглушили свет люстр, на сцене вспыхнули софиты и тяжёлый занавес поднялся. Зазвучали первые звуки оркестра, а Маша снова поднесла бинокль к глазам. Она даже не взглянула на сцену. Её не интересовало, что происходит в спектакле. Лигорскую занимала только царская ложа и мужчина, которого она всё так же любила. А его взгляд был устремлён на сцену и как будто в никуда. И Маше казалось, за то время, что она наблюдала за ним, он даже не моргнул. Ладонь его супруги так же покоилась у него на колене, но всё внимание теперь было сосредоточено на сцене. Лизе как раз всё происходящее было очень интересно, Аверьянова же изучала искусство…

Маше не хотелось привлекать к себе внимание и, опуская бинокль, она какое-то время просто сидела, сжимая его в руках и глядя прямо перед собой, как будто прислушиваясь к себе… Предательство Гордеева её не просто ранило. Казалось, он убил её, как будто взял пистолет, навёл курок и выстрелил прямо в сердце. И все эти месяцы в груди кровоточила дыра. Всё это время Маша боялась встречи с Антоном, зная, что ей будет снова больно… Но сейчас, когда они встретились, пусть даже не лицом к лицу, она всё равно рада этой встрече. Девушка снова поднесла бинокль к глазам и вздрогнула. Бинокль выпал из рук, а её всю как будто жаром окатило. Антон больше не смотрел на сцену, погрузившись в происходящее или собственные мысли. Как будто почувствовав чей-то взгляд, он обернулся и увидел её… А Маша, застигнутая врасплох, подавила в себе желание вскочить и немедленно покинуть зал. Заёрзав на стуле, она попыталась незаметно отодвинуться в глубь ложи, спрятавшись за бархатными портьерами. И ей это удалось, вот только терпения не хватило прятаться долго. Пытаясь скрыть улыбку и кусая губы, девушка чуть-чуть выглянула из-за портьеры и встретилась глазами с Гордеевым, который не сводил взгляда с их ложи.

— Маша, что-то случилось? — обернулся к ней её партнёр, известный актёр, любимчик публики, особенно девчонок.

— Нет, всё в порядке! — отозвалась она, улыбнувшись ему и обернулась к сцене, пытаясь вникнуть в происходящее действие и ничего не понимая. Кажется, всей собой она чувствовала взгляд Антона и, сжимая губы, пыталась не улыбаться, но на щеках всё равно расцветали ямочки, и девушка ничего не могла с собой поделать.

Лигорская едва дождалась антракта и, покинув ложу, вышла в фойе. Её лихорадило, и внутри как будто разгорался пожар, сметая на своём пути все здравые доводы, которые этим вечером вдруг перестали иметь существенное значение… В другом состоянии Маша постаралась бы избежать встречи с семейством Гордеевых-Аверьяновых, но этим вечером почему-то хотелось, чтобы они увидели её красивой, веселой, счастливой… Её партнёр, Даниил, принёс из буфета два бокала холодного игристого вина. Отойдя чуть в сторонку, чтобы не привлекать к себе ненужное внимание, они неторопливо потягивали его и, вспоминая недавний смешной казус на съёмочной площадке, смеялись от души.

И этот её смех… Даже сквозь шум голосов людей, которые толпились в фойе, Антон слышал только его. Её смех, нежный, заливистый, как звон весеннего ручья… Даже если бы Антон не увидел её в ложе, он бы всё равно почувствовал её. Он не понимал, что говорит жена и её родители, даже не соображал, что отвечает сам. Сжимая руки в карманах брюк, он постоянно оборачивался, пытаясь рассмотреть её сквозь толпу, и видел её точёную фигурку, которую облегало маленькое чёрное платье, и завитые в локоны рыжие волосы, красиво уложенные и блестящие. Маша о чём-то непринужденно разговаривала со своим партнёром, который не сводил с неё глаз. Лигорская стояла к нему вполоборота. И он мог разглядеть, как трепещут тёмные ресницы, так похожие на крылья бабочки, и на щеке играют ямочки…

Антон отворачивался, переводя взгляд на Лизу, и собственная жизнь последние полгода казалась ему такой опостылевшей. Он не мог вспомнить, когда чувствовал себя по-настоящему счастливым. Почти год он делал то, что должен был, отключив эмоции. А сейчас они накрывали с головой и сдерживать их не было ни сил, ни желания. Антон безумно соскучился и готов был послать подальше жену и её родных, только бы побыть с Машей наедине хотя бы несколько минут, увидеть её глаза и улыбку, услышать голос, взять за руку.

Гордеев снова обернулся и сквозь толпу всего на мгновение их взгляды встретились.

Прозвенел звонок. Антракт закончился. Все присутствующие стали расходиться по своим местам. И Маша тоже заняла своё кресло в ложе, выждала, когда погаснет свет и обернулась к царской. Аверьяновы в полном составе занимали свои места, а вот стул, где сидел Антон, был пуст…

— Я отлучусь ненадолго! — склонившись к Даниилу, шепнула Маша.

— Конечно, — кивнул мужчина.

Лигорская вышла из ложи, прикрыв двери. На мгновение зажмурившись, она прижалась к ним спиной, чувствуя, как громко, с перебоями бьется сердце в груди, а потом, оттолкнувшись, пошла к лестнице. Ковровые дорожки заглушали звук её шагов, не нарушая тишины, царившей в фойе. Подойдя к лестнице, девушка взглянула вниз. Гордеев стоял на площадке, пролетом ниже и сунув руки в карманы брюк, смотрел на неё снизу-вверх.

— Давай сбежим отсюда? — первым заговорил он, не отпуская её взгляд.

— Давай! — улыбнувшись, кивнула девушка и стала спускаться вниз.

Когда между ними осталось всего несколько ступеней, Антон вытащил руку из кармана и протянул девушке, а она, не раздумывая, приняла её. Их пальцы тут же переплелись. Вниз они уже спустились, держась за руки. У ступеней театра их уже ждал автомобиль. Гордеев предусмотрительно распахнул перед девушкой заднюю дверцу, и Маша, не думая ни о чём, забралась в салон. На сиденье лежал огромный букет розовых роз, который предназначался только ей. Девушка засмеялась, прижимая к себе цветы, и, откинувшись на подголовник сиденья, стала смотреть в боковое окно. Вечерний Санкт-Петербург, бархатно-синий, душистый, утопающий в золотисто-серебристой подсветке, проносился мимо, а Лигорская чувствовала, как будоражит её всё происходящее, разрастаясь внутри безмерным ощущением счастья. Этим вечером забыты были обиды, предательства и слёзы. Прощать было не больно и не страшно, когда это того стоило. А Антон определённо стоил того. Она не встречала такого другого, как он. И никто другой её не любил так, как он. А его жена… Да плевать! Их связывает только штамп в паспорте. А Маше снова так хотелось быть любимой и счастливой.

Мужчина привёз её в ресторан «Terrassa», где для них уже был заказан столик на открытой веранде, уединённый и обособленный, спрятанный под куполом, с восхитительным видом на Казанский собор с его колоннадой и изумрудным куполом, на петербуржские крыши и бескрайнее ночное небо, где на горизонте собирались кучевые облака, обещавшие обрушить на город первую майскую грозу. На столе горели свечи, отражаясь бликами в хрустале и серебре посуды. В бокалах искрилось вино, а на тарелках остывала еда, что-то изысканное, любимое Машей. Они молчали, дожидаясь пока официант обслужит их и уйдёт, только глаза то и дело встречались. И то, как он смотрел на неё, в неё, вызывало дрожь.

— Как у тебя дела? — первым заговорил Гордеев, когда официант, наконец ушёл, оставив их одних. — Как ты живёшь теперь? Журналисты приписывают тебе новые отношения… С ним, да? — спросил мужчина, чуть склоняясь к ней и накрывая её руку своей. — Вы чудесно смотритесь вместе, и ты, безусловно, заслуживаешь лучшего. Так кто он? — не сдержавшись, спросил Антон.

— Думаешь, я пошла бы с тобой, если бы у меня были отношения? — улыбнувшись, спросила девушка, переплетая свои пальцы с его. — Даниил — мой коллега по съёмочной площадке. Он известный актёр. Мы снимаемся с ним в новом фильме под Павловском! Сегодня у нас выходной, и мы решили провести его с пользой! Только и всего… А как я жила… Я но знаю! — честно призналась девушка. — Много снималась, пропадая неделями на съёмочной площадке, в другом городе, в чужой стране. Посещала всевозможные светские мероприятия, смеялась, веселилась, позировала перед фотокамерами, флиртовала и кокетничала с мужчинами, обещала многим свидания. И даже приняла предложения сняться в откровенной фотосессии для мужского журнала. Тебе назло… Я жила или заставляла себя жить, а ночами ревела в подушку и скучала по тебе. Для меня чужим, холодным и безликим стал Минск, из которого я бежала при каждом удобном случае. И невыносимы те тысячи километров, что разделили меня с Питером и тобой! Вот как я жила! — честно призналась девушка.

На столике рядом с тарелкой Антона вспыхнул экран телефона, и, прежде чем мужчина нажал на кнопку, выключая его, девушка успела прочесть: «Лиза».

— А она? Они? Как ты всё это объяснишь ей? — перехватив его взгляд, спросила Маша.

— Никак! Это неважно сейчас! И к нам с тобой вообще не имеет отношения!

— Красиво звучит, мы с тобой…

— Мы с тобой и есть одно целое, Маша. Лизе придётся с этим смириться. Ты моя, и я тебя никому не отдам. И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, пусть даже в этой нашей тайне.

— Возможно, это неважно сейчас! Но этот вечер ведь закончится… — напомнила девушка, делая глоток игристого вина.

— Возможно, — кивнул Антон и взглянул на часы у себя на запястье. — Через семь часов. А это много, очень много после всех этих месяцев без тебя. Знаешь, что я почувствовал, когда увидел тебя в ложе? — спросил мужчина.

Он говорил негромко и не сводил с неё взгляда, который ласкал, точно так же, как и его вкрадчивый, бархатный, спокойный, ласковый голос.

— Что же? — улыбнувшись, поинтересовалась девушка и услышала, как первые капли дождя, застучали по стеклянному куполу. Близилась гроза, и яркие вспышки молний озаряли сизым светом тяжёлые облака, нависшие над городом. До них то и дело доносились раскаты грома, которые всё возрастали, но Маша и Антон даже не помышляли о том, чтобы уйти отсюда. Наоборот, здесь, на террасе ресторана, в самом центре города, населенного миллионами людей, огороженные стенами дождя, они чувствовали себя обособленными, скрытыми от всего мира. Они были одни. И только прекрасный город за завесой дождя расплывался золотистыми огнями. И никто в целом мире не мог бы им сейчас помешать. Маше очень хотелось, чтобы дождь шёл всю ночь…

— Жизнь… Эти месяцы без тебя… Они были мёртвыми и холодными. Единственной моей отрадой стали те дни, когда я приезжал в Минск, приходил к тебе домой, брал на руки Сашеньку, заглядывал в её глазки, вдыхал её тепло и запах. Мне было больно и тяжело уходить и жить с осознанием собственной вины. Меня тянуло к вам, но как же потом тяжело было возвращаться в Питер к другой жизни и людям, которые ничего для меня не значили.

— Но человек ко всему привыкает! — заметила девушка.

— Ты привыкла? — задал встречный вопрос мужчина.

_ Нет, — покачала Маша головой. — Хотя очень старалась, но у меня не было выбора. Ради детей я должна была, но знаешь, мне было бы легче, если бы я знала, что ты счастлив, влюблён. Осознание нелепости происходящего не позволяло смириться и отпустить, вызывая гнев и бессилие. Но возможно, однажды, ты станешь счастливым с ней!

— Ты правда в это веришь? Я счастлив сейчас, с тобой. Счастлив от того, что снова вижу тебя, слышу твой голос и держу за руку, — прошептал в ответ Гордеев. — Я люблю тебя, как и прежде… Нет, даже больше, потому что я знаю, как это жить без тебя…

— Это странная любовь. И это добровольный плен! Сейчас я не могу тебе противостоять, да и не хочу. Я правда так соскучилась. И сегодня, когда увидела тебя с ней в ложе, поняла, что давно простила. Мне так захотелось к тебе. Я не уверена, что знаю, как будет после того, как придёт рассвет…

— Я тоже этого не знаю, но отпускать и терять тебя больше не хочу. Мне жизненно необходимы твоё тепло и нежность. Но так будет не всегда, поверь. Я не смогу с ней до конца жизни…

— А она об этом знает? И вообще, она догадывается о том, почему ты на ней женился?

— Я не спрашивал. Вопрос, который касается моего отца, решается на уровне правительства и ФСБ. Окончание этого дела развяжет мне руки! Но я не уверен, что это случится через месяц или даже через год! Ты готова подождать?

— Ты долго не выдержишь вот так… — заметила не очень уверенно девушка.

— Я выдержу. А ты?

— И я, ведь другого такого, как ты, я в жизни не встречала и вряд ли найду тебя хоть в ком-то.

— Я отнюдь не идеален.

— Я знаю, но тем не менее, ты заставил меня поверить в то, что любовь может стать раем… и адом тоже. Умереть и воскреснуть, оправдать всё и подарить новые надежды… Я не знаю, на сколько меня хватит, Антон, — честно призналась девушка. — Я чувствую себя заложницей вот этого всего. Потому что сердцем буду рваться сюда всегда, а Лиза в соцсетях будет выкладывать ваши совместные фото.

— Но ты-то знаешь, что за ними ничего не стоит. Ей хочется покрасоваться перед светской публикой, и пусть… Это не имеет никакого значения для нас с тобой.

Они просидели под куполом до закрытия ресторана. Разговаривая, смеясь и встречаясь взглядами, Маша и Антон больше не касались в разговоре темы сложного семейного положения Гордеева и того, как всё будет теперь между ними. Да и будет ли вообще? Они ели и пили вино, что-то вспоминая, но больше говорили о Сашеньке и Катюше, их успехах и достижениях, Машиных сыгранных ролях и будущих картинах… Им было так хорошо, а время как будто остановилось. Когда они вышли из ресторана, гроза закончилась, но с деревьев ещё капало, на брусчатке тротуаров отражался свет фонарей. Было свежо, и, как при первой их встрече, Антон предложил девушке свой пиджак. Она просунула руки в рукава и закуталась в него, а он взял её за руку и повёл за собой, отпуская водителя и автомобиль. Они брели бесцельно по огромному ночному городу, не торопясь и ни о чём не жалея. А потом снова пошёл дождь. Они смеялись и бежали под серебряными холодными каплями, а после прятались в арке одного из тех домов, которые обступали с двух сторон канал Грибоедова. Маша всё так же смеялась, прижимаясь спиной к стене, и Антон смеялся тоже, стоя рядом и опираясь руками о стену по обе стороны от её плеч. Влажная свежесть забиралась под пиджак, заставляя девушку дрожать, а может быть, всё дело было в близком присутствии мужчины, в его тепле, запахе, силе и дыхании, которое касалось виска…

— Ты моя слабость, Маша, — негромко сказал он. — Ты моя обезоруживающая слабость, — с некоторой задумчивостью повторил он, не отводя от неё взгляда.

Девушка промолчала в ответ, просто подняла к нему лицо. Губы её чуть приоткрылись, и, не в состоянии более сдерживать себя, мужчина прижался к ним, целуя страстно и жадно.

А рассвет они встретили на стрелке Васильевского острова. Да и могло ли быть по-другому, ведь это место стало колыбелью их счастья. Они всю ночь блуждали по городу, но в конце концов дороги всё же привели их сюда. Их обоих уже ждали машины, и пора было прощаться. Новый день диктовал свои условия. Антону нужно было домой, его ждал долгий насыщенный рабочий день в офисе, а Маше в Павловск, на съёмки. Но Гордеев держал её за руку и не хотел отпускать. Где и когда они встретятся снова? Они оба не знали и не могли что-либо обещать, но и расстаться не хватало сил. Антон разжал её руку первым и пошёл к машине, а Маша отвернулась, чтобы не видеть, как он уезжает. Ей тоже нужно было последовать его примеру, но… Она задержалась на несколько минут и вытащила из сумочки мобильный телефон, сфотографировала это майское раннее утро, лёгкой дымкой плывущее над рекой.

«Ну уж нет, госпожа Аверьянова-Гордеева, не дам я вам жить в блаженном неведении», — подумала Лигорская и, недолго думая, вошла на свою страничку в соцсети, загрузила это фото.

«Прятки — наша любимая игра», — многозначно и завуалированно подписала девушка, будучи уверенной, что Лиза увидит, прочтёт и всё, конечно же, поймёт.