Торопливо кутаясь в меха, Маша выбежала из дворца и оказалась на набережной. Не обращая внимания на сигналы автомобилей, перебежала дорогу, лишь на мгновение коснувшись пальчиками каменных плит ограждения, за которыми по сизым водам Невы плыли льдины, а на другом берегу в золотистой подсветке вставали Ростральные колонны стрелки Васильевского острова и величественное здание Биржи. Казалось, до дома и безопасного убежища рукой подать, стоит только перейти Дворцовый мост. Но она отчётливо понимала сейчас: у неё больше не было дома, счастья и человека, которому она безоговорочно доверяла. Машу трясло от нервного возбуждения. В короткие лёгкие ботиночки на высоких каблуках забивался снег, но это было таким пустяком по сравнению с тем, что сейчас творилось у неё внутри.

Растерянно оглянувшись и не совсем понимая, куда ей сейчас пойти, девушка набросила на голову широкий капюшон. Она обхватила себя руками и. опустив голову, пошла вперед, вдоль каменного ограждения, потом на светофоре вместе с потоком людей куда-то свернула. Лигорская уже почти не чувствовала ног, но вместе с тем осознавала, что не уснёт этой ночью в квартире на двенадцатой линии, как понимала и то, что от мыслей, боли и отчаяния, просто сойдёт с ума или сделает с собой что-нибудь… Ей нужно быть среди людей, машин, городской суеты. Ей нужно хоть что-то, за что можно зацепиться сознанием и отвлечься… Маша не знала, куда пойти. Она вообще сейчас плохо ориентировалась в этом огромном городе. Девушка брела по ярко освещённым улицам, которые заметал снег, сталкиваясь с людьми и не глядя ни на кого. У неё не было какой-то конкретной цели. Просто на улице, среди толпы, как-то легче дышалось, что ли… Слезинки то и дело скатывались по щекам, но она не замечала их, понимая, что не сможет жить без Антона. Но изменить что-либо не в силах, потому что у неё есть всё для того, чтобы они были бесконечно счастливы, но нет главного — родителей-миллионеров. Власть и приумноженные деньги — вот, что стояло на кону. Гордеев легко перешагнул через любовь, доверие, преданность и счастье и готов был продаться. И пусть для Маши благополучная и сытая жизнь тоже имела значение, но не такой ценой. И сейчас более чем когда-либо Маша ненавидела все те богатства, которыми осыпал её мужчина, как и все те блага, которые были доступны ей благодаря состоянию Гордеева.

Она шла и шла, всё больше погружаясь в туман отчаяния, пока не поскользнулась и едва не упала, чудом удержавшись на ногах. И это, кажется, немного привело её в себя. Оглядевшись вокруг, девушка попыталась понять, где она и как далеко от Васильевского. Но вдруг её взгляд наткнулся на большой рекламный билборд у дороги, красивый и подсвеченный, на котором рекламировали ювелирные украшения сети магазинов, владельцем которых был Гордеев. И в какой-то момент показалось, что единственная причина его предательства и есть эти самые бриллианты, которые сейчас девушка ненавидела. Стащив с пальца дорогое кольцо с жёлтым алмазом, она запустила его в рекламный щит, а потом смятую банку из-под кока-колы, оказавшуюся под рукой, а следом и бутылку из-под пива…

— Эй, девушка, что это вы делаете? — услышала Маша за спиной мужской голос, но даже не обернулась, войдя в азарт.

Глядя себе под ноги, она искала среди снега что-нибудь еще, чтобы продолжить.

— Девушка, а ну-ка прекратите!

Ни слова не говоря, Лигорская обернулась и выставила вперёд средний палец.

— Да пошли вы! — бросила она и не сразу сообразила, что послала вообще-то двоих полицейских. Впрочем Машка нисколько не жалела о своей выходке. Сейчас ей было плевать на всё и всех. Даже на себя. И её мало волновало, что за этим последует. Она отвернулась и собралась было двинуться дальше.

— Эй, а ну стоять! Она, видать, обкурилась какой-то дряни! Давай-ка её в отделение, а там разберёмся! — услышала Маша за спиной.

И почти сразу же её подхватили под руки и потащили к полицейской машине.

— Эй, вы что, с ума сошли? Отпустите меня немедленно! — закричала девушка и попробовала вырваться, но все её попытки были, конечно, напрасны.

Силы были не равные. Не церемонясь, Машу грубо затолкали в авто, дверцы которого захлопнулись. Они покатились по улицам Санкт-Петербурга. Понимая, что сопротивляться и кричать бесполезно, а также ясно осознавая, что попала в серьёзный переплёт, девушка сжалась в комок и обхватила себя руками. Она мечтала заткнуть уши и не слышать похабных шуточек полицейских, которые то и дело поворачивались к ней, ухмылялись и ржали. Для Лигорской было не впервой попадать в передрягу. Одно только заточение в сторожке, у кладбища, чего стоило когда-то. Тогда на кону стояла жизнь, сейчас же репутация и гордость, самолюбие и тщеславие, которое было подвергнуто унижению. О детях Маша в эти мгновения пыталась не думать. Она понимала: если только начнёт, не выдержит. Лучше уж ей подумать о том, какой скандал разразиться, когда обо всём этом станет известно общественности. И что будут писать по этому поводу в прессе. Конечно, они не смогут приписать ей наркотики, но вот алкоголь вполне. Ведь на балу она пила шампанское. Боже мой, да что за бред? О чём она вообще думает? Что за мысли приходят ей в голову… Ей следует в первую очередь подумать о том, как выбраться отсюда и уехать домой. Эта ведь чужая страна. А у неё с собой даже нет паспорта. Всё происходящее казалось какой-то дурной шуткой, розыгрышем, который вот-вот закончится.

А главное, с каким превосходством прочитает обо всём этом Елизавета Аверьянова и Антон. У Гордеева появится ещё один повод для того, чтобы убедить себя в правильности выбора.

Машина притормозила. Девушку силой выволокли из салона и потащили к зданию полицейского участка. Хорошо, хоть наручники не надели. А там усадили за стол и по всем правилам стали оформлять. Для чего? Догадаться было не сложно. Её собирались посадить за хулиганство на трое суток в камеру, «обезьянник», или как там ещё назывался изолятор временного содержания, как какую-то преступницу, к бомжам, проституткам и ворам. Тут даже Машин пофигизм дал трещину, и она принялась испуганно озираться, не представляя, как сможет выбраться из этого всего. А инспектор то и дело задавал вопросы, на которые следовало отвечать чётко, коротко и ясно. Как зовут, сколько лет, домашний адрес, где работает и т. д. Когда она назвала своё имя, он внимательнее присмотрелся к ней, а потом нахмурился и продолжил. Что она делала одна посреди ночи в городе? Зачем бросала камни в билборд? Сколько выпила? Принимала ли запрещённые препараты? Он спрашивал. Она отвечала. А перед ним на столе всё звонил и звонил её айфон. Мужчина пару раз сбрасывал вызов, но телефон звонил снова. На дисплее высвечивалось «Любимый», и Маша кусала губы.

— Беспокоится, — пробормотал мужчина, в очередной раз мельком взглянув на дисплей. — Ладно, так и быть, а то ещё в розыск подаст! — и потянулся к мобильному.

— Не надо! — воскликнула Маша, опережая его намерения, но было поздно. Он нажал на кнопку «ответить», и девушка услышала встревоженный голос Гордеева.

— Маша? Маша, ты где? Пожалуйста, скажи, где ты? — просил он.

— Добрый вечер! — ответил ему инспектор, откашлявшись. — С вами говорит старший лейтенант Иванчиков. Мария Николаевна Лигорская сейчас находится в полицейском участке, она задержана за хулиганство. Мы как раз оформляем её!

— Что? — после секундной паузы, переспросил Антон. — Вы сейчас серьёзно?

— Более чем! Сейчас освидетельствуем её на наличие спиртного или наркотиков в крови, и будет ваша дамочка отдыхать три дня в изоляторе. Надеюсь, за это время одумается, исправится и больше не станет хулиганить!

— Как вы сказали, ваша фамилия? — стальные нотки в интонациях Гордеева заставили Машу поежиться.

— Иванчиков!

— Отделение?

— Двадцать восьмое, — с некоторой долей растерянности ответил старший сержант.

— Значит, слушай меня сюда, лейтенант Иванчиков, если хоть один волос упадёт с головы Марии Николаевны, тебя даже дворы не возьмут подметать, не говоря уже о дальнейшем повышении и так далее. Ты понял?

— Чего? — протянул полицейский, округлив глаза. Но Гордеев уже отключился, а Маше захотелось забиться под стол, обхватить себя руками, закрыть лицо волосами, исчезнуть. При одной мысли о том, что сейчас сюда может заявиться Гордеев, её начинала бить дрожь. Хоть она и понимала, что ему единственному под силу спасти её, вытащить из этой передряги. Но после того, чему она стала сегодня свидетельницей, ей не хотелось ни видеть его, ни разговаривать с ним. Она знала, что снова расплачется. А оттого, что он скажет, всё равно ничего не изменится.

— Это что сейчас было? — грозно сдвинув брови, рявкнул старший лейтенант, обращаясь к Маше.

— Вам лучше не связываться с ним! не поднимая к нему глаз, пробормотала девушка.

— Чего? Эй, дежурный, в камеру её! — скомандовал Иванников.

Машу тут же подхватили под руки и потащили куда-то вглубь помещения. Брякнули засовы, скрипнула тяжёлая дверь. В лицо ударил спёртый воздух, в котором смешались запахи затхлости, курева, пота и чего-то ещё, от чего Машу едва не вырвало. Её толкнули в это сумрачное помещение с единственной тусклой лампочкой под потолком. Двери с лязгом захлопнулись, а она так и осталась стоять, боясь сделать шаг. В этом жутком помещении царила тишина. Только где-то сбоку равномерно капала вода. И сразу представились все ужасы, виданные ею в кино и на съёмочной площадке, а главными из них были крысы и отпетые преступницы.

Те, кто находился здесь, наверное, уже спали, время было позднее. Для неё наверняка здесь тоже имелась койка, но Маша, не собиралась ни садиться на неё, ни тем более ложиться.

— От двери отошла! — гаркнул на неё из-за двери охранник.

Лигорская вздрогнула и зажмурилась, но с места ни сдвинулась.

Минут через пять, может, больше или меньше (эти мгновения, проведённые в камере, перестали быть секундами или минутами, превратившись во что-то холодное и ужасное) двери камеры снова брякнули. На койке из полумрака кто-то недовольно забормотал, а Маша решила: это вернулся охранник и сейчас ей достанется по полной за нарушение приказа. Она поспешно шагнула вперёд, сжалась, ожидая удара, пинка или ещё чего похуже. Камеру прорезала полоска света, заставив её зажмуриться.

— Антон Андреевич, извините, вышло недоразумение… — услышала девушка.

— Максим, позаботься о том, чтобы эти люди, особенно сержант Иванчиков, здесь больше не работали. Все недоразумения решаются очень быстро! — раздался в ответ ледяной, резкий голос Гордеева. — Маша, — следом он обратился к ней.

А она, прикусив нижнюю губу, не стала ждать, что последует за этим. Сорвавшись с места, ничего не видя перед собой, расталкивая людей, попадавшихся у неё на пути, девушка бросилась бежать. И ведь правда, надеялась сбежать…

Только Гордеев, конечно же, не позволил ей этого. Мужчина догнал её на крыльце отделения, схватил в охапку, прижал к себе, игнорируя её яростные попытки вырваться и слова, слетавшие с губ и больно ранившие мужчину.

— Ненавижу тебя, ненавижу! Не хочу тебя больше видеть, слышать, знать. Отпусти меня! Немедленно, отпусти! — сквозь слёзы слабости, страха и боли твердила она и пыталась больнее ударить его кулачком, а он всё сильнее прижимал её к себе, касаясь губами рыжих локонов.

— Маш, перестань! Успокойся! Пойдём отсюда! — всё уговаривал её Гордеев, уводя подальше от полицейского отделения.

Усадив её на заднее сиденье своего авто, он захлопнул дверцу и из боязни, что она попробует снова убежать, заблокировал. Сам же сел вперёд, рядом с водителем, и махнул рукой, чтобы машина тронулась.

А Маша сжалась в комок на сиденье, уткнувшись мокрой щекой к бежевой кожаной обивке. Её бил озноб, всхлипы то и дело рвались из груди. Дорогой автомобиль тронулся с места. За стеклом, на котором рассыпались снежинки, замелькали размытые улицы северной столицы. Девушка закрыла глаза, благодарная тишине и полумраку, в котором тонул салон.

Гордеев, отвернувшись, уставился немигающим взглядом в окно, за которым мелькали улицы города, утопающие в снегу и золотой подсветке, иллюминации и огоньках. Санкт-Петербург готовился ко встрече Нового года, но мужчина почти не видел всего этого. Раскаяние с новой силой заползало ему в душу.

Он ошибся, поступил неправильно, позволив разуму взять вверх над чувствами, и поддался здравым убеждениям. Долг перед семьёй оказался сильнее его собственных чувств и любимых людей, которых он потерял. Он понимал, что Машка не от отчаяния отворачивалась от него и убегала. Что бы он ни сказал, как бы ни убеждал, всё будет бесполезно. Она не поверит и не примет роль любовницы. А он не представлял своей жизни без неё и Саньки. Антон ведь потому и не сказал ей сразу обо всём. Не хотел ранить. Это понятно, она ведь была на последних месяцах беременности. Но на самом деле хотел ещё чуть-чуть продлить их счастье…

Гордеев был уверен, что сегодняшняя встреча на Рождественском балу во дворце не была случайной. Мужчина отчётливо помнил и вопросы Маши, странные, невпопад, и взгляд, который иногда он ловил на себе, выжидающий и недоверчивый, что ли… Возможно, она давно обо всём знала, а сегодня сама решила положить всему конец.

Маша не стала ждать, пока Гордеев поможет ей выйти и отпустит водителя. Как только автомобиль замер на стоянке подземного паркинга, девушка открыла дверцу и выбралась из салона, придерживая рукой влажный край широкой ажурной юбки. Не оглядываясь, она направилась к лифту, а Гордеев отпустил водителя и пошёл за ней следом. Уже было поздно, дети и их няня спали. Оказавшись в квартире, девушка направилась прямиком в спальню, а там, сбросив на ходу вещи, закрылась в ванной комнате. Во-первых, она не могла и не хотела выяснять отношения с Гордеевым сейчас. Во-вторых, девушка вообще не хотела что-либо выяснять, ведь и так всё было ясно. А в-третьих, ей казалось, что теперь до конца жизни к ней прилип запах камеры и даже во сне он будет её преследовать.

Когда, переодевшись в домашний костюм и закрутив волосы в полотенце, девушка вышла из спальни, в гостиной свет был приглушён, а Гордеев сидел на диване. Стиснув ладони в замок и склонив голову, он с преувеличенным интересом рассматривал свои пальцы, о чём-то размышляя или вспоминая. Девушка подошла к большому французскому окну и, обхватив себя за плечи руками, стала смотреть, как в свете фонарей кружатся снежинки… Зима словно хотела приукрасить серый город к праздникам, укутывала его в серебристые снега. «А в Минске идёт дождь…» — мимоходом подумала девушка, вспомнив звонок своего агента.

— Интересно, когда ты собирался мне сказать обо всём? Может быть, после свадьбы? Или медового месяца? — спросила Маша, первой нарушая молчание. — И когда же торжество? Ведь она ответила согласием и этим не преминула поделиться на своей странице в соцсети.

— Как давно тебе обо всём известно? — спросил Гордеев, оборачиваясь к ней.

— Разве это важно сейчас? — усмехнулась девушка. — Ладно, давно… Ещё в сентябре я случайно увидела тебя с ней на теннисном корте. И по тому, как вы держались, нетрудно было догадаться, что между вами что-то происходит. Тебе интересно, почему я сразу не спросила тебя о ней? А я поверить не могла, не хотела… Каждый раз смотрела на тебя, встречала твой взгляд, тонула в объятиях и не верила. Но доводы разума были сильнее, и многие вещи были так объяснимы. Мне хотелось спросить, но я знала, как только узнаю правду, всё закончится. А у меня не было сил с тобой расстаться, особенно после того, как родилась Сашенька. Мне нужно было время привыкнуть к мысли о том, что дальше я буду жить без тебя… — говорила девушка, а голос дрожал. Она сжимала руки, впиваясь ногтями в кожу, но не чувствовала боли.

— А я не хотел привыкать, потому что жить без тебя и Сашеньки не собирался! Я знал, что должен тебе всё объяснить, но не находил слов. Мне хотелось бы, чтобы ты поняла, Маша.

— Правда? А я поняла. На Золушках без роду и племени только в кино женятся, а в жизни им отводят роль любовницы и то ненадолго. Не говори мне сейчас о любви и долге, это ничего не изменит. Я не против того, чтобы ты и дальше принимал участие в жизни дочери, но у нас с тобой всё закончилось, Антон. Если хочешь, можешь забрать ту квартиру, машину, все драгоценности… И деньги, которые ты перечисляешь на мою карту. Всё равно это ничего не изменит…

— Машка, ты слышишь себя? Что ты говоришь? За кого ты меня принимаешь? Зачем ты это говоришь, ты же знаешь, что роднее тебя и Сашеньки у меня нет никого! — воскликнул Гордеев, больно задетый её словами и некоторым сарказмом, который звучал в голосе девушки.

Он встал с дивана и, обойдя его, подошёл к ней, обхватил за плечи и развернул к себе.

— Я не знаю… Я только знаю, что поверила тебе, хотя и не следовало этого делать. А ты знал, что ещё одного предательства я не смогу вынести, но всё равно поступил так. Как ты мог? Ведь ты уверял меня, что мы вместе навсегда, а сам предал меня и нашу дочь. И теперь ты женишься на Аверьяновой! — глядя ему в лицо, прошептала Маша. — Ты ведь говорил, что любишь меня, а теперь почему-то в твоём сердце она…

А Гордеев прижал её к себе и обнял.

— Неужели ты всерьёз думаешь, что я мог полюбить кого-то, забыв о тебе? Неужели ты думаешь, что я люблю её? Не люблю, да и она вряд ли так уж влюблена. Она ведь ещё совсем девчонка. Тешит своё самолюбие, а я выполняю свой долг перед семьёй. Это всё очень сложно, Маша. Особенно, когда ты единственный ребёнок и на тебя возлагают все надежды. Я никогда не говорил тебе, мои родители давно не живут в России. Мой отец в девяностых был крупным преступным авторитетом. Именно здесь, занимаясь разбоем, бандитизмом, отмыванием денег и многим другим, он заработал свои первые миллионы. Когда случились очередные разборки и стало опасно, они уехали с матерью в Португалию. Там и живут до сих пор, занимаясь бизнесом, и неофициально являются акционерами многих моих компаний. Мои родители ни разу с того времени не были в России. И даже не смогли проститься со своими родителями, когда те умирали. Ко всему прочему они объявлены в розыск. Мы сумели заработать деньги, большие деньги. Но есть некоторые вещи, которые не купишь ни за какие деньги. Связи, положение, репутацию… Прошлое всегда будет аукаться, и наше имя всегда будет связано с тем, что было. Родство с Аверьяновым может это изменить и помочь родителям вернуться на Родину. Когда мой отец сколачивал себе состояние в криминальном мире, Аверьянов служил в КГБ, был близок с верхами и сейчас тоже. Отец уже в возрасте, да и мама тоже… Маша, я не мог поступить по-другому. На самом деле у меня не было выбора. Несмотря на прошлое моего отца, я за многое ему благодарен. И в первую очередь, за жизнь, воспитание, образование и возможности. Маш, у нас ведь всё может быть хорошо. Мы по-прежнему можем быть счастливы! Я смогу часто бывать в Минске…

— Нет, — покачала головой девушка и высвободилась из его рук. — Я не могу, не хочу так… Ты хоть понимаешь, как это прощаться снова и снова, расставаться, отпуская тебя к другой? ревновать? Знать, что там у тебя дом, семья, листать её соцсети и сходить с ума. А она… Только не говори, пожалуйста, что и физически, ты мне будешь так же верен. Она этого не допустит, да и ты тоже. Она ведь красивая девушка, и вы составите прекрасную пару. Ты привыкнешь, полюбишь. А я не хочу сжигать себя всем этим. Я нужна детям. У них ведь никого, кроме меня. Я совсем не против твоего общения с дочкой, но… Но то, что ты предлагаешь, не для меня. Я уеду. Завтра же уеду в Минск… И всё, — прошептала она.

— Если хочешь, можешь остаться здесь, в этой квартире с детьми! — обречённо вздохнув, предложил Гордеев.

— Ты уже присмотрел вам с Лизой новое жильё? Или уедешь к ней в Москву? — не смогла сдержаться девушка и тут же обругала себя за это.

Руки мужчины, снова потянувшиеся к Маше, безнадёжно опустились. Гордеев постоял ещё несколько секунд за её спиной и, напрасно ища её взгляд в отражении стекла, отвернулся и пошёл к выходу.

— Прощай, — прошептала девушка одними губами.

«Не забывай меня!» — написала она пальцем на стекле и почувствовала, как горячая слезинка скатилась по щеке.

В ту ночь Маша так и не легла спать. Не могла она лечь в постель, которую делила в Гордеевым, и, снова ощутив его запах, потерять выдержку и дать волю отчаянию. Отныне она должна быть сильной. Всю ночь девушка собирала свои и детские вещи, пила кофе и, кусая губы, не раз боролась со слезами, которые то и дело застилали взгляд зелёных глаз. А утром, когда проснулись дети и их няня, Маша без объяснений объявила о том, что они уезжают в Минск. Собрать все вещи, которые накопились у них здесь за год их проживания, казалось немыслимым. Одних только игрушек было столько… Поэтому Маша взяла только самое необходимое, совершено не представляя, как выглядит та квартира, которую Гордеев купил для них, и есть ли там хотя бы мебель. К тому же Лигорская предполагала, что все оставшиеся вещи будут отправлены следом. Маша позвонила водителю, уверенная, что ему уже даны на их счёт инструкции от Антона, и не ошиблась. Пока они завтракали, Володя снёс вниз их чемоданы и коляску, оставив для Сашеньки лишь автокресло. Маша не обернулась, закрывая дверь роскошной квартиры, где целый год она была так счастлива. На душе царила непроглядная тоска, которая теснила грудь, сдавливала горло и вызывала слёзы на глазах. Билеты на самолёт Маша также забронировала ночью. Город всё так же заметало, и девушка боялась, что рейс могут отменить. Но Володя в самом деле был строго инструктирован. И естественно, ни о каком «Аэрофлоте» и речи быть не могло. Их уже ждал самолёт Гордеева, который через полтора часа приземлился в минском аэропорту. У трапа их встретил автомобиль — и вот они уже катили по серым, сырым, холодным и, как ни странно, чужим улицам Минска. Маша чувствовала, как леденеет там, где была её душа, которая как будто навсегда осталась в Санкт-Петербурге. Девушка прикусила нижнюю губу, сдерживая стон отчаяния, рвущийся из груди… Вот она и вернулась. Ей хотелось попросить водителя повернуть обратно, отвезти их в Питер. Она не понимала, что ей теперь здесь делать.

Когда автомобиль остановился у подъезда нового высокого дома, одного из пяти, построенных на берегу Свислочи совсем недавно, Маша вышла из салона и огляделась. Уютный дворик, детская площадка, стройные туи, которые скрывали ограждения. Стеклянные входные двери, на первом этаже магазинчики, салоны, пункты выдачи и даже кафе. Маша обернулась к автомобилю, помогая выбраться Катюше, подхватила автокресло с Сашенькой и, крепко сжимая руку дочери, стала подниматься по ступеням.

В вестибюле их приветствовала консьерж. Она даже не спросила, кто они, к кому и в какую квартиру. Вероятно, здесь не принято было задавать такие вопросы, а возможно, и её уже предупредили. Двери лифта распахнулись на последнем этаже, и они оказались в просторном холле, пол которого был уложен мраморной плиткой, а стены покрашены в светло-бежевый цвет. Бра были забраны в жемчужные абажуры, а на полу стояли кадки с живыми растениями. А ещё приятно пахло, и было очень чисто.

Оказавшись у дверей нужной им квартиры, Маша замешкалась всего на секунду, выпуская ладошку дочери и вытаскивая из сумочки связку ключей. Она вставила один из них в замочную скважину, повернула его, потянула на себя дверь и перешагнула через порог, оказавшись в просторном коридоре, где пол был выложен шоколадным мрамором, стены в молочном цвете отделаны деревянными панелями и украшены карнизами, плинтусами и молдингом. У двери стояла винтажная вешалка и мягкий пуфик шоколадного цвета. На стенах висели картины, подсвеченные галогенными лампами из латуни. Под одной из них примостился узкий столик из тёмного дерева, а на нём ваза с декоративным украшением, фоторамка и статуэтка. В середине потолка было встроено освещение, скрытое золотисто-янтарным стеклом, отчего всё вокруг было залито тёплым светом. Несмотря на то, что в квартире никто после ремонта не жил, здесь не пахло краской или стройматериалами. Наоборот, как только они переступили порог, им в лицо дохнуло теплом и приятным запахом.

Водитель поднял все их вещи, спросил, не нужно ли им ещё чего, и, когда Маша молча покачала головой, положил на столик свою визитную карточку и попросил звонить в любое время. Теперь он являлся их личным водителем, а также охранником. Так распорядился господин Гордеев. Маша лишь кивнула и закрыла за ним двери. А Катюша уже избавлялась от верхней одежды, ей не терпелось посмотреть их новое жильё. Пушок тявкал в переноске, требуя свободы, да и Сашенька хныкала. Наверняка ей требовалось сменить подгузник. Что ж, следовало включаться в новую реальность, и Маша, тяжело вздохнув, стала действовать.

Квартира, которую подарил ей Гордеев, оказалась огромной по меркам не только Минска, но даже Санкт-Петербурга. Мало того, что находилась она на последнем, двадцать четвертом этаже, откуда открывался потрясающий вид на город, так ещё и из гостиной и спальни имелся выход на просторную террасу. Широкие окна в пол добавляли пространства и света. Спальни, туалетные комнаты, гардеробные, даже отдельный будуар, просторная гостиная с газовым камином плавно переходила в столовую, которая была отделена от кухни перегородкой из матового стекла и латуни. Керамогранит, отделка стен, дизайнерские люстры, турецкие ковры, безделушки, диваны, светильники, посуда, бытовая техника, постельное бельё… В квартире было предусмотрено всё. Сделав перерыв на обед, они заказали пиццу и роллы, а к вечеру заполнили шкафчики и холодильник, заказав продукты через доставку. Весь день Маша вместе с Соней занималась обустройством, раскладывая вещи детей и своп собственные, выгуляла собаку, позвонила в агентство по подбору персонала и попросила подобрать им домработницу. А также написала своему агенту, сообщив о новом месте жительства. Потом они вместе с Соней готовили ужин, кормили и купали детей. Когда няня отправилась укладывать девочек спать, Маша, наконец оставшись одна, поняла, что выдержка изменяет ей. Войдя в свою комнату, большую часть которой занимала огромная кровать, она подошла к окну во всю стену, посмотрела на огни Минска и вдруг поняла, что не может здесь находиться, просто задыхается. Держать лицо, изображая спокойствие и безмятежность перед детьми и Соней, у неё просто больше нет сил. И эта роскошная квартира, холодная, неуютная, чужая, в которой ей предстояло провести ночь и, возможно, всю дальнейшую жизнь, показалась вдруг золотой клеткой, из которой захотелось бежать без оглядки. Быстро одевшись, девушка схватила рюкзак и ключи и, стараясь производить как можно меньше шума, покинула квартиру.

Лигорская не знала, куда пойти. И хоть Минск был для неё родным городом, в нём не было никого, кому она могла бы просто позвонить этим промозглым вечером и поговорить. Если только своим старым друзьям, с которыми она не общалась с тех самых пор, как встретила Гордеева. Их номера Маша помнила наизусть. Они всё так же были забиты в её телефоне. Вытащив мобильный, девушка нашла первого, кто попался в списке, и нажала на вызов. На звонок долго не отвечали, но вот она услышала знакомый голос…

— Жека, привет! Это я… — севшим голосом сказала она. И так захотелось, как раньше, увидеть своих друзей, поговорить с ними, возможно, даже поплакать…

— Кто я? — услышала девушка в ответ.

— Машка Лигорская, ты не узнаёшь меня?

— Нет! Я такую не знаю! — ответил Жека и отключил связь.

Не совсем понимая, что происходит, девушка попробовала снова набрать парня, но в ответ механический голос ответил ей, что вызываемый абонент недоступен.

И тогда до неё дошло. Бывшие товарищи больше не желали её знать. И в общем-то, они имели на это право. Это она предала их, отвернулась, променяла на роскошную жизнь, деньги, благополучие и мужчину, который, как оказалось, снова не стоил того. Она забыла их, отказалась и не вспомнила бы, если бы жизнь не сбросила её с вершины, на которую она вознеслась, возомнив, что достойна того избранного общества и такого мужчины, как Антон Гордеев. И вот итог. Как там говорят, кто высоко летает, тому больно падать? И Маше было больно, а ещё холодно и очень одиноко. И хотелось хоть чем-то спастись, чтобы заглушить эти чувства. На её пути попался магазин, в который она и зашла. Купив бутылку вина, девушка попросила откупорить её, и, присев на лавочке, в сквере, сделала глоток, потом ещё один… Маша пила вино прямо вот так, из бутылки. Она чувствовала, как обманчивое тепло согревает внутри. По её щекам текли слёзы, а она даже не пыталась их остановить. Вино глушило боль, обиду, раненое самолюбие. От него становилось чуточку легче. Этой холодной декабрьской ночью в нём Маша нашла единственное своё спасение.