Выбравшись из белоснежного автомобиля, Антон какое-то время просто стоял, сунув руки в карманы брюк, и смотрел на закат, который переливался золотистым, розовым и лиловым над Зимним дворцом и Адмиралтейством. Нева дышала свежестью и сыростью, и, поколебавшись мгновение, Гордеев стал спускаться к стрелке Васильевского острова. День сегодня выдался нелёгким. Да и разговор с отцом по телефону оставил после себя неприятный, тяжёлый осадок. Завтра с утра у мужчины ещё были дела на Новой Голландии, а посему он решил остаться на Васильевском, в своей квартире, на двенадцатой линии, в клубном доме АМО. Этот элитный жилой комплекс вполне соответствовал его вкусу и положению, выделяясь роскошью, изяществом, утончённостью деталей и линий, уединённостью, так как с двух сторон их квартал был огорожен Невой и Смоленкой, а у дома был разбит прекрасный сад, над которым поработали известные ландшафтные дизайнеры.

Маша предпочитала не покидать виллу на Финском заливе. Она была на седьмом месяце беременности, и вдали от городской суеты северной столицы ей было куда комфортнее. Но Антону приходилось думать ещё и о делах, поэтому в городе он оставался ночевать не в первый раз, задерживаясь в Санкт-Петербурге на несколько дней. Этим августовским вечером у стрелки почти не было людей, а такое случалось нечасто. Их отсутствие позволило мужчине несколько минут просто стоять, глядя вдаль и слушать, как сизые воды Невы с лёгким плеском бьются о гранит.

— Господин Гордеев? Антон? Это вы? — услышал мужчина позади себя голос и обернулся, невольно морщась. Откровенно говоря, сейчас ему меньше всего хотелось встретить кого-то из знакомых. Но девушка, которая стояла перед ним, была ему незнакома… Нет, вернее, почти незнакомой. Они, конечно же, встречались и даже были представлены друг другу на ипподроме, несколько месяцев назад.

— Елизавета? А вы что здесь делаете? — вспомнив её имя, с лёгким удивлением спросил он.

А ведь сегодня в разговоре отец упоминал Аверьяновых. Совпадение? Вряд ли.

— А я живу здесь неподалёку! У меня от бабушки осталась небольшая квартирка на одной из линий. И лето я провожу в Санкт-Петербурге. Изучаю живопись в Эрмитаже, посещаю выставки, подрабатываю моделью и тренируюсь в центре подготовки! У меня нет друзей в Питере, да и знакомых немного… Я родилась и выросла в Москве. Я часто сюда прихожу. Люблю здесь просто стоять и любоваться открывающимися видами. Особенно ранним утром, когда ещё нет толп туристов.

— Неожиданно!

— Почему? — едва заметно улыбнулась девушка, и уголки её красиво изогнутых губ приподнялись вверх.

— Вы ведь можете и в Париже изучать живопись, подрабатывая в лучших модельных агентствах, если уж решили побыть самостоятельной и независимой! — не стал лукавить Гордеев.

— Вы правы, прошлым летом я действительно жила в Париже, а после второго курса университета — в Милане. А теперь вот Санкт-Петербург! — глядя на него огромными васильковыми глазами в обрамлении пушистых ресниц, призналась Лиза. — А вы? Что вы здесь делаете? И почему один? — задала девушка встречный вопрос.

— Не поверите, но я живу на Васильевском. Санкт-Петербург — мой родной город. Я нечасто бываю здесь, на стрелке. Вы правы, здесь всегда не протолкнуться, особенно летом, но иногда всё же задерживаюсь ненадолго, просто затем, чтобы проветрить голову и подумать! — признался Антон.

— Вероятно, о чём-то серьёзном! — улыбнувшись, догадалась девушка. — У вас что-то случилось? — вежливости ради поинтересовалась она.

— Нет, у меня всё хорошо! Но, как и любому другому живому человеку, иногда хочется уединения!

— Понимаю вас! Антон, возможно, нам не совсем по пути, но вы ведь не откажетесь, если я приглашу вас в кофейню выпить кофе? Вечер сегодня такой… Не хочется идти домой и ужинать в одиночестве! К тому же мне нужен ваш совет!

— Не откажусь, да и как можно отказать такой красивой девушке? — улыбнулся Гордеев и подал Аверьяновой руку. — Так в чём вам нужен мой совет, Лиза? Только не говорите, что решили открыть своё дело!

Елизавета засмеялась.

— Нет, ну что вы! Конечно, нет! Я просто хотела бы заняться большим теннисом и узнать, есть ли здесь на Васильевском хороший спортивный клуб?

— Есть! Я сам иногда хожу туда поиграть и, конечно, поделюсь с вами контактами! Прошу вас! — Антон сам распахнул перед Аверьяновой дверцу авто, не дожидаясь, когда это сделает водитель и помог ей устроиться на заднем сиденье.

Сентябрь в Санкт-Петербурге выдался солнечным, сухим и тёплым. Коренные петербуржцы, конечно, ожидая подвоха, не забывали с утра про плащ и зонт, а город между тем продолжал купаться в солнечных лучах и лишь иногда с Финского залива налетал прохладный ветер, напоминая о том, что лето прошло… В этом городе время словно замирало среди величественных дворцов и изящных мостов. Здесь всё вокруг дышало историей, вдохновляло на размышления и созерцание, позволяло позабыть о суете повседневности, погрузившись в атмосферу гармонии и спокойствия. И Маше, кажется, ещё никогда в жизни не было так хорошо, как в эти первые осенние дни. Она была счастлива и просто наслаждалась состоянием, в котором пребывала, даже не предполагая, что так может быть. Она уже не боялась и не оглядывалась, не искала подвох. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь, и Маша в самом деле привыкла к красивой, обеспеченной жизни в северной столице Она не беспокоилась больше о деньгах, карьере и будущем. Лигорская была уверена: впереди её ждёт долгая, счастливая жизнь, полная любви, заботы и защищённости. И ей хотелось, чтобы малыш поскорее родился, а потом они бы поженились и навсегда захлопнули в прошлое двери… Маша не предполагала, что однажды, ей захочется быть просто счастливой женой и мамой. Гордеев не настаивал, конечно, и не думал запрещать, но девушка и сама понимала: о дальнейшей полноценной карьере актрисы уже не может быть речи, тем более после того, как родится малыш и они узаконят отношения. Гордеев хотел бы обвенчаться, уверенный, что их союз с Машей, это навсегда. И ей нравилась эта идея. Украдкой просматривая каталоги лучших свадебных салонов, она мечтала о белом платье и фате.

Маша вернулась в Санкт-Петербург в начале сентября. Им было хорошо на Балтике, но бизнес Гордеева требовал его постоянного присутствия в городе и контроля. Да и ей самой на восьмом месяце беременности лучше быть поближе к клинике, в которой девушка собиралась рожать. К тому же с первого сентября возобновились подготовительные занятия у Катюши, а также её кружки по танцам и рисованию. Может быть, Маша немного и скучала по тем неспешно-сонным и счастливым дням на Финском заливе, но и в Санкт-Петербурге было хорошо. Однажды влюбившись в этот город, она раз за разом открывала в нём что-то новое, особенное и прекрасное для себя. Набережную, мосты, сады, улицы, музеи, дворики-колодцы, кафе, фонтаны, скверы, памятники, каналы, магазинчики… Неважно, ей было просто хорошо гулять, дышать этим пряным, сырым воздухом и чувствовать себя частью Питера.

В детский центр развития, который размещался в одном из доходных домов на Фонтанке, Катю возил водитель. Чаще всего её сопровождала Соня, няня девочки. Иногда Лигорская сама с удовольствием ездила с ними, и пока дочка занималась, гуляла по центру, слушая уличных музыкантов, сидела у фонтана, если позволяла погода, или в кафе, когда город накрывали дожди. Да и на Васильевском они часто ходили гулять. Спускались к Неве или прогуливались вдоль Университетской набережной, отдыхали в Румянцевском саду и, не торопясь, возвращались к себе на двенадцатую линию, минуя чётко размеченные улицы. А однажды, возвращаясь с прогулки, они с дочкой решили пойти домой другим маршрутом и заблудились. Впрочем, это их скорее рассмешило, нежели испугало. Присев на лавочку, за которой начиналась огороженная территория спортивного клуба, они огляделись по сторонам, гадая, как бы им поступить: попробовать вернуться обратно пешком, отыскав дорогу к дому или вызвать такси и не рисковать. Несмотря на то, что в эту беременность, которую сама Маша называла красивой, она поправилась всего на несколько килограммов, пешие прогулки на восьмом месяце беременности отнимали много сил и давались всё сложнее.

Немного отдохнув, девушка вытащила мобильный телефон, чтобы вызвать такси. И вдруг сквозь городской шум ей показалось, что она слышит знакомый голос. Девушка растерянно обернулась, так и не нажав на вызов. Наверное, ей показалось. Взгляд зелёных глаз блуждал по лицам людей, которые проходили мимо, по машинам, припаркованным у тротуара, и любителям спорта, которые за ограждением играли в большой теннис на площадках, пока не остановились на мужчине, внешний облик которого показался знакомым… Его силуэт, профиль, движения… Но вот он на мгновение обернулся, засмеялся и пошёл навстречу девушке, которая была его партнёршей по игре.

— Ты делаешь успехи! — заметил мужчина, пожимая ей руку и не сразу отпуская.

— С таким тренером, как ты, это неудивительно! К тому же мне нравится большой теннис почти так же, как гимнастика или верховая езда! Ну что, сыграем ещё раз? — предложила девушка, не сводя с Антона взгляда.

— Надеешься сравнять счёт? — улыбнулся Гордеев.

— Нет, просто не хочу тебя отпускать! — призналась она.

— Я не особенно тороплюсь. Так что мы можем после игры ещё и кофе выпить!

— Тогда, может быть, поедем на Невский? В моё любимое кафе?

— Поедем в твоё любимое! — согласно кивнул Антон и чуть приобнял её за плечи.

Зажмурившись, Маша резко отвернулась, чувствуя, как сердце с перебоями стучит в груди и кровь шумит в ушах. Покачнувшись и не устояв на ногах, она опустилась на лавочку и трясущимися руками, сама до конца не осознавая, что делает, стала набирать номер такси. За спиной раздался заливистый, мелодичный девичий смех, и Лигорская подавила в себе желание заткнуть уши, чтобы не слышать. Она не смела обернуться, не могла, боялась, не хотела всего этого видеть… Но и поверить в то, чему она стала свидетельницей не получалось. То, что происходило на корте… Нет, бред, у Антона не могла появится другая. Такое просто невозможно. Он любил её. У них скоро родиться ребёнок. Они поженятся. Они уже семья. Всё это просто… Он просто играет в теннис. Гордеев любит этот вид спорта. А она, будучи в положении, понятное дело, не может составить ему компанию. А с этой девушкой, кажется, Елизаветой Аверьяновой, они просто знакомые. Наверняка она так же увлекается теннисом. Вообще, большой теннис любимая игра не только английских аристократов, но и русских олигархов. К тому же этой девушке известно, что Антон не свободен, как и то, что он станет скоро отцом. Не может же она… Антон не может. Он не способен на предательство. Кто угодно, но только не он. Ладонь потянулась к животу и замерла, подрагивая. Маша кусала губы и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Но дать им волю девушка не могла. Рядом была Катюша, которую не хотелось пугать. Когда подъехало такси, Маша села в машину, так и не обернувшись к теннисному корту. Оказавшись в квартире, сразу же прошла в спальню, сославшись на плохое самочувствие. Плотно прикрыв за собой двери, девушка опустилась на кровать и какое-то время просто сидела, опустив голову и что есть силы сжимая в ладонях покрывало. А потом потянулась к телефону. Она должна знать правду… Отыскав в списке контактов номер Антона, Лигорская нажала на вызов и стала слушать гудки.

— Привет, любимая! Что-то случилось?

Антон ответил не сразу. Маша уже собралась было отключиться и отбросить телефон. Но вот раздался его голос, вкрадчивый, негромкий, бархатный, родной. И слёзы покатились у неё по щекам.

— Привет… Нет, ничего не случилось… — Лигорская зажмурилась и прикусила нижнюю губу. Ей показались вдруг чудовищными все те домыслы и подозрения, которыми она собиралась сейчас поделиться с Антоном. Ведь это просто полный бред. И она не хотела, не могла подозрениями и ревностью отравлять безоблачное счастье, которое царит в их доме. А ещё ей стало страшно. Страшно, при мысли о том, что всё может разрушиться, исчезнуть. И всё повторится опять. — Просто… Просто я соскучилась. Вдруг поняла, что ты слишком увлечён работой. Приходи сегодня домой пораньше, ладно? Поужинаем вместе, проводим закат.

— Конечно, я постараюсь справиться с делами быстрее. А теперь извини, малыш, я правда занят! У меня тут совещание…

— Ты в офисе? — вырвалось у Маши.

— Ну конечно! А где ж мне ещё быть? — с улыбкой отозвался он. — До вечера. Не скучай, целую тебя, — добавил Антон и отключился.

Маша открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела и, отбросив в сторону телефон, прилегла. Надо успокоиться. В её положении нельзя нервничать. Девушка закрыла глаза и постаралась дышать глубже. Но через несколько минут снова открыла их, приняла сидячее положение и потянулась за телефоном.

Найти в социальных сетях страницу Елизаветы Аверьяновой не составило особого труда. И, наверное, её блог мало чем отличался от любого другого блога красивой, юной, богатой москвички. В нём она демонстрировала в первую очередь саму себя на фоне дорогих курортов и известных достопримечательностей в нарядах от известных брендов, эксклюзивных драгоценностях и в ресторанах, куда простым смертным заказан путь. Правда, в блоге Лизы было много и о художественной гимнастике, всё же она была мастером спорта. Также гламурный лоск был разбавлен некоторыми произведениями искусства, которые ей особенно понравились. Последние же несколько постов пестрели огромными корзинами роз. К ним прилагались бархатные футляры с драгоценностями, необыкновенные интерьеры, в которых девушка блистала в вечерних нарядах, томный взгляд её огромных сапфировых глаз и подписи, в которых Лиза признавалась в том, что так красиво её ещё не добивались.

Эти драгоценности и роскошные букеты роз. Они были так знакомы. Слёзы покатились у Маши по щекам, а сердце, казалось, прошили пули…

А голове отчётливо всплывали события последнего месяца, предшествующего тому, о чём она узнала сегодня. Наверное, в последнее время она была слишком уж погружена в себя и своё состояние. А может быть, слишком самоуверенна… Маша не обращала внимания на то, что за весь прошедший месяцев Антон не раз и не два, сославшись на дела, оставался ночевать в городе. Да и после их возвращения с Финского залива, иногда задерживался допоздна. Она знала: он очень занят. Не шуточное это дело руководить такой корпорацией. И не придавала значения его задумчивости и замкнутости. А между тем их поход на ипподром стал последним совместным выходом в свет. Лигорская отчего-то решила, что у Антона проблемы на работе. Она никогда не вникала в его дела, и поэтому решила не вмешиваться и не приставать с расспросами. К тому же по отношению к ней он оставался всё таким же внимательным, любящим, заботливым и нежным.

Но что, если всё это время он был с Лизой? Дарил ей цветы и подарки, красиво ухаживая и добиваясь? Ведь и сегодня он уверял, что на совещании, а сам играет в теннис с Аверьяновой! В эти мгновения, казалось всё внутри Маши как будто оборвалось и онемело. А весь тот мир, безопасный, уютный и счастливый, в котором она жила весь прошедший год, в один миг разлетелся на тысячу осколков. И реальность всего происходящего хлестнула по лицу, выбила почву из-под ног, ранила леденящим холодом сердце, но осознать её Маша не могла.

Ведь если поверить увиденному, выходило: весь прошедший год был одним сплошным обманом. Она снова ошиблась, и все её мечты, чувства и надежды ничего не значили. И сейчас Маша уже не понимала, как могла быть настолько глупой. Как могла поверить Гордееву, а главное, тому, что она, девчонка из спальных районов Минска, мать-одиночка, актриса, может стать всем миром для такого человека, как Антон. Но…

Лигорская снова вспоминала внимательные серо-голубые глаза, которые, казалось, заглядывали прямо в душу, его объятия, отношение к ней и к дочке. Маша не верила, что всё было ложью. Сердце и интуиция вопили: мужчина был искренен в своих чувствах и словах. Он не обманывал, когда признавался ей в любви, надевал на палец кольцо и просил родить ему дочку. Так что же случилось? На что в своих постах намекает Елизавета Аверьянова? К чему весь этот фарс, раз Маша и Антон собирались прожить вместе долго и счастливо?

Но главное заключалось в другом. Если так случилось, и Гордеев больше не любил её, более того, увлёкся другой девушкой, когда он намерен сообщить об этом Маше? Ведь в течение этого последнего месяца ничего в отношении лично к ней не показалось необычным, другим или странным. Мужчина всё так же крепко обнимал, страстно целовал, трепетно и нежно оберегал и исполнял любое её желание.

Может быть, как раз из страха причинить ей и ребёнку вред, Гордеев пока и не говорил всей правды? Он не был подлецом, к тому же мог себе позволить подождать. А она? Хватит ли у неё сил притворяться, зная каждую секунду, что отныне все слова, взгляды и прикосновения — сплошная ложь? Сколько сможет она гадать и ждать, в какой из дней Антон её оставит? Листать ленту блога госпожи Аверьяновой в надежде увидеть там что-то, проясняющее ситуацию, и жить в постоянном напряжении? Нет, она так долго не сможет. Как не сможет бросить правду ему в лицо, враз положив конец всему. Потому что сил расстаться с ним у неё нет… Слишком слабой, уязвимой, ранимой и беззащитной Маша чувствовала себя сейчас. Слишком зависимой от Гордеева во всех смыслах этого слова.

Опять остаться одной с двумя детьми на руках? Это какое-то дежавю. Подобное она уже проходила. Может быть, всё это неправда?

В конце октября Маша Лигорская родила дочь — крошечное создание со светлыми волосиками и голубыми глазками. Рожала она в дорогой клинике, где наблюдалась всю беременность, и, конечно же, её нынешние роды отличались от того, как всё происходило в первый раз. Профессионализм, сервис и отношение в этой клинике было другим. Антон хотел присутствовать на родах. Он не раз предлагал ей совместные, но Маша всё же отказалась. Она была в надёжных руках врачей и считала, что мужчине не место в родзале. Антон не присутствовал на родах, но даже издали сделал всё, чтобы окружить её заботой, вниманием и любовью. Сразу после родов Лигорскую определили в отдельную палату, которая утопала в цветах, присланных Антоном и коллегами по актёрскому цеху.

А спустя пять дней её с малышкой выписали домой. Встречал их, естественно, Гордеев и всё происходило по всем правилам секретности, во избежании вмешательства прессы. Охрана Гордеева оцепила территорию, а сам мужчина дожидался её с букетом кремовых роз и охапкой ярко-розовых шаров. На улице моросил дождь. Как только девушка показалась на крыльце, к ней тут же поспешил охранник с зонтом. Рядом с ней стояла медсестра, держа в руках белоснежный свёрток, перевязанный розовой лентой, который и поспешила передать Гордееву после того, как он вручил им положенные цветы и сладости. А дальше они поспешили к машине, которая через несколько минут вырулила со двора мед-центра и покатила по мокрым улицам Санкт-Петербурга, минуя Дворцовый мост, пересекая Неву, и оказалась на Васильевском.

Автомобиль остановился у подъезда, шофёр предусмотрительно распахнул перед ней дверцы. Дальнейшие вопросы девушке пришлось оставить на потом. Они поднялись на свой этаж, приняв поздравления от консьержа, и вошли в квартиру.

Навстречу им выбежала Катюша, прижимая к груди букетик ромашек. По случаю первой встречи с сестричкой Соня переодела девочку в тёмно-голубое бархатное платье, украшенное кружевным воротничком и манжетами. Её льняные курдяшки были рассыпаны по плечам и обрамляли задорную мордашку, а сзади их удерживал бант из того же голубого бархата.

— Мамочка, я так соскучилась! — воскликнула девочка, обнимая Лигорскую, и тут же обернулась к Антону, который держал на руках ажурный свёрток.

— Ой, дядя Антон, это моя сестричка? Ой, покажите мне её скорее! — захлопала она в ладоши, от радости и нетерпения пританцовывая на месте.

Гордеев опустился на корточки, давая возможность девочке увидеть малышку, которая продолжала спокойно посапывать на руках у отца, ни разу не проснувшись за всё это время.

— Какая она миленькая и хорошенькая! — прошептала девочка, и в голосе её было столько обожания, что у Маши защипало в глазах. Очень осторожно и нежно Катя коснулась пальчиками пухлой щёчки малышки и погладила.

— Я буду очень любить её и защищать! Ведь она маленькая, моя младшая сестрёнка! — пообещала она, не сводя глаз с младенца.

— Чего мы стоим в дверях, может, всё-таки пройдём? — предложил Антон, передавая дочку Соне, которая вышла в коридор вслед за Катей. — Пока тебя не было, мы произвели некоторые изменения в квартире, потому что нас стало больше! Пойдём, посмотрим? — предложил мужчина, обнимая Машу за плечи и увлекая за собой.

— Пойдём, — улыбнувшись, согласно кивнула девушка и обхватила рукой его талию.

Антон провёл её в комнату, которую уже год занимала Катюша и её няня. Конечно, изначально эта комната была предназначена для гостей. Но, постепенно заполняясь игрушками и детскими вещами, превратилась в детскую. Пока Маша была с дочкой в роддоме, Антон, подключив дизайнера и строителей, сделал в комнате ремонт, поменял мебель, шторы и освещение и превратил её в самую настоящую комнатку маленьких принцесс, белоснежно-розовую, кружевную, винтажную. Здесь было всё, что нужно маленьким девочкам, начиная от передвижной колыбельки и заканчивая кроваткой под балдахином для Катюши. И почему-то вот эта обновлённая комната сказала Маше больше, чем все слова и заверения Антона. Разве стал бы он заморачиваться ремонтом, если б собирался их оставить? Конечно, нет.

— Нравится? — спросил мужчина и, склонившись, прижался губами к её виску.

— Спрашиваешь ещё?! Конечно, здесь очень красиво. Катюша, небось в восторге? Они с Пушком уже оценили?

— Ещё бы! — засмеялся мужчина.

Маша обошла по кругу детскую, касаясь предметов мебели, игрушек, штор и остановилась у колыбельки, в которую Соня, предварительно распеленав, уложила дочку.

Девушка пододвинула стул, присела рядом с колыбелькой и, склонившись, легко и осторожно коснулась пальцами пухлой щёчки малышки, а потом положила руки на бортик и прижалась к ним лицом. Маша не сводила с девочки взгляда, полного бесконечной нежности и обожания. Антон встал по другую сторону колыбельки. Сунув руки в карманы брюк, он любовался ангельским личиком ребёнка, нежными, круглыми щёчками, которых касались длинные реснички.

— Как мы назовём её? — спросила Лигорская, поднимая к Гордееву глаза.

— Катюша ведь хотела, чтобы её назвали Василисой! Помнишь, мы ведь обещали!

— Помню, но с того времени, она придумала еще имён пять…

И одно из них мне действительно нравится. Давай назовём её Александрой? Сашкой, Санькой, Сашенькой. Красиво ведь звучит — Гордеева Александра Антоновна.

— Пусть будет Сашенькой! — согласно кивнул мужчина и, отойдя от колыбельки, шагнул к Маше, опустился перед ней на корточки и взял её ладони в свои, поочередно целуя их.

— Спасибо тебе, девочка моя! Ты сделала меня самым счастливым человеком! — негромко сказал он. — Я благодарен тебе за каждый день, который мы провели вместе, но за эту крошку я благодарен тебе во сто крат!

— Ты говоришь так, как будто прощаешься! — прошептала Лигорская, не отводя взгляда от его глаз.

— Не дождёшься! — ответил мужчина, выдержав её взгляд. А Маша склонилась к нему и прижалась губами к его губам.

Вечером, когда первые эмоции немного улеглись и они собрались за праздничным ужином, который приготовила для них домработница, Антон протянул Маше пакет с документами.

— Это что? — спросила девушка, принимая папку, но не открывая её.

— Документы на квартиру! Она оформлена на тебя! — ответил он.

— Антон, ну это \ ж слишком! Зачем? — укоризненно покачала она головой.

— Ты исполнила мою самую заветную мечту, а теперь я хочу исполнить твою! — заявил мужчина, взяв в руки бокал с белым сухим вином.

— Мне кажется, ты давно исполнил их все! — улыбнувшись, сказала Маша, отложила пакет с документами и взяла в руки стакан с соком.

— Ая ведь помню, как ты говорила, что однажды будешь жить в квартире с видом на Свислочь, в историческом центре Минска!

Лигорская недоверчиво улыбнулась и, потянувшись к пакету, заглянула внутрь. В документах на квартиру, которая была оформлена на её имя, значился минский адрес одной из улиц, пролегающей недалеко от Немиги. Да и габариты жилья впечатляли, но…

Маша очень хотела спросить Антона, а для чего им квартира в Минске, если он сам живёт в Санкт-Петербурге. Да и за весь прошедший год они были на её Родине всего несколько раз. Этот вопрос жёг губы и, кажется, даже отразился в зелёных глазах Лигорской. И в том внезапно наступившем молчании Гордеев отчётливо ощутил невесть откуда взявшее напряжение…

— Я расширяю свой бизнес, Машка. Наконец-то мы достигли некоторых договорённостей с администрацией Минска и области. Мы собираемся открыть в столице наш ювелирный магазин, к тому же выиграли тендер на строительство элитного жилого комплекса. Я буду часто бывать в Минске. Да и ты, я думаю, не захочешь всё время останавливаться в отелях. В любом случае недвижимость — это лучшее вложение денег. Имей в виду, квартира вполне пригодна для жилья. Там уже поработали наши дизайнеры.

— Спасибо! Ты прав, теперь по приезде в Минск нам точно не придётся жить в отеле. И мне даже любопытно было бы взглянуть на неё, но кажется, в ближайшие месяцы у нас вряд ли получится побывать в столице моей Родины, как ты выразился!

— Если захочешь, ты можешь посетить её уже через неделю.

Тебе прислали приглашение на кинофестиваль «Листопад». Ты номинировала на лучшую женскую роль! — огорошил её Гордеев ещё одной чудесной новостью.

— Нет… Этого не может быть! — недоверчиво покачала головой девушка.

— Может! И как раз за роль в том фильме, который вы снимали в Калининграде. Поэтому, мне кажется, ты просто обязана быть на фестивале. И мы можем воспользоваться вертолётом. Я знаю, для тебя это важно…

— Да, но как же я оставлю Сашеньку?

— У нас же есть Соня. И вот еще, я подумал: раз в доме уже двое детей, может, нам взять вторую няню? Я думаю, Соне будет сложно справляться сразу с обоими детьми… Тем более у Катюши занятия и кружки. Нам определённо нужна ещё одна.

— Но ведь есть ещё и я! — попробовала слабо возразить Лигорская.

— Конечно, но ты ведь не собираешься поставить крест на своей карьере и посвятить себя детям и мне?

— Ну я могла бы… — неуверенно ответила Лигорская.

Гордеев рассмеялся, а потом сжал её ладонь и поднёс к губам, целуя пальчики.

— Я категорически против этого, Машенька. Не потому, что мне этого не хотелось бы. Я просто не хочу, чтобы через пару лет тебя накрыли сожаления. Ты многого уже добилась, но я уверен, что главная твоя роль ещё не сыграна. Поэтому мы берём вторую няню, ты летишь на «Листопад» и наслаждаешься успехом, потом мы уезжаем отдыхать на Мальдивы, а после уж решай сама… заявил Гордеев. — А теперь, я предлагаю выпить за моих самых любимых девочек.

«Я сказала: «Да!»»

Именно так Елизавета Аверьянова подписала фото, где на фоне огромной корзины красных роз она демонстрировала свои пальчики, один из которых украшало замысловатое кольцо из белого золота, украшенное бриллиантами.

Маша отбросила в сторону мобильный телефон и уткнувшись лбом в колени, обхватила их руками. За окном стояла глубокая декабрьская ночь. Стёкла царапал мокрый снег. В огромной гостиной, где она сидела, горели лишь бра да мерно танцевали языки пламени в газовом камине. В квартире царила тишина. Дети и няня спали. Антон уехал в очередную командировку, а Маше не спалось. Она понимала: так нельзя! Так можно сойти с ума, но руки помимо воли тянулись к телефону. Она снова листала ленту в блоге Аверьяновой, но Елизавета, как будто дразня Машу, нечасто выкладывала личные фото. Ни на одном из них даже отдалённо, со спины, не мелькнул Антон Гордеев. И Лигорской хотелось бы верить, что все её подозрения и сомнения — выдумки, если бы не некоторые обстоятельства, на которые раньше она не обращала внимания, а теперь они говорили сами за себя. Вроде бы, всё казалось логичным и правильным, но за эти полтора месяца после её возращения из роддома, Гордеев ни разу не предложил ей пойти с ним в ресторан или на вечеринку, да и на кинофестиваль «Листопад» Маша отправилась одна. Антон как будто больше не желал «светиться» рядом с ней не желал попадаться даже случайно в камеры объективов прессы. Они чудесно отдохнули на Мальдивах всей семьёй, но по возвращению мужчина всё чаще был занят, иногда возвращаясь за полночь домой, а то и вовсе на несколько дней уезжал в командировку.

При этом он звонил едва ли не каждые несколько часов и присылал цветы и подарки. Однако, несмотря на то, что они жили под одной крышей и были как бы семьёй, у нею была своя, отдельная от них жизнь за пределами их жилого комплекса и Васильевского острова в целом. И кто был в этой жизни, Машке оставалось лишь догадываться. И не единожды, особенно вечером или ночью, когда он отсутствовал, сомнения и неведения накрывали с головой. В такие моменты Маша сама набирала Гордеева, а в ответ механический голос отвечал ей: «Абонент недоступен». И не раз, даже если Антон и получал потом уведомления о том, что она звонила, он не перезванивал и не спрашивал. И она молчала.

Девушка не знала, что сделать и как поступить, чтобы разорвать этот замкнутый круг. Лигорская вообще не была уверена, что ей нужно его разрывать и уж тем более, ей было страшно узнать правду. И пусть её реальность была всего лишь иллюзией, она готова была цепляться и за неё, ведь в её отношениях с Гордеевым ничего не изменилось. Кажется, даже наоборот, он стал ещё внимательнее, заботливее, нежнее. А Маша чувствовала, что всё больше запутывается во лжи. Она не была трусихой и понимала, что должна положить всей этой неопределённости конец. Ведь всё труднее было говорить о счастье перед камерами, притворяться счастливой и ловить недоверчивые взгляды журналистов. Ей всё чудилось, что они знают правду и как будто насмехаются над ней и жалеют. Ведь статус любимой девушки и гражданской жены Антона Гордеева вот-вот мог рассыпаться на миллион осколков. А ей определят роль любовницы. Следовало прояснить ситуацию, не дожидаясь, когда ей бросят правду в лицо публично. Нельзя больше тянуть, но и спросить напрямую у неё не хватит духу…

Девушка снова потянулась за телефоном и в соцсетях выложила, пусть и запоздало, красивые и яркие фотографии из отпуска. На двух из них мелькнул Гордеев. И Маша точно знала что уже завтра эти кадры станут достоянием различных пабликов и дойдут до Елизаветы Аверьяновой. Но девушка прекрасно понимала и другое: это было такой ерундой, которая теперь могла только вызвать сочувственную и снисходительную улыбку у Аверьяновой. Она вряд ли станет опускаться до ревности и выяснения отношений. Да и зачем?! Гордеев и так был уже с ней, а любовницу-актрису она, так и быть, готова была потерпеть какое-то время. Но Маша не готова была мириться с подобным положением и статусом, который автоматически накладывался на неё после женитьбы Антона. Она знала, что потеряет его, и он это знал. Именно от этого молчал и продолжал их отношения. Кто-то должен сделать первый шаг, и Маша готова была сделать его вопреки всему на свете…

Вскочив с дивана. Лигорская почти бегом кинулась в кабинет Антона, в котором бывала не раз. Она зажгла свет, затворила за собой двери, боясь разбудить детей и Соню, и не в первый раз принялась исследовать ящики рабочего стола, тумбочки и стеллажи. И в очередной раз ничего кроме документов, договоров и прочих бумаг, которые были связаны с работой Гордеева, так и не смогла отыскать. Некоторые ящики были всё так же надёжно заперты, ноутбук защищён паролем. В отчаянии девушка стала вытряхивать на стол содержимое стаканчиков с ручками, карандашами и скрепками и среди всей этой канцелярской мелочовки обнаружила небольшую связку ключиков. Будучи почти уверенной, что они от запертых ящиков, тут же принялась открывать один за другим. Но и в них не было ничего такого, что могло бы хотя бы косвенно прояснить ситуацию и указать на то, что предложение Аверьяновой сделал действительно Антон. Маша уже решила, что у неё паранойя и пора бы уже обратиться к специалисту, как вдруг среди бумаг, папок и файлов мелькнул атласный край конверта… Девушка приподняла кипу документов и смогла созерцать парные пригласительные, украшенные серебряным тиснением и атласом. Зажмурившись, девушка не сразу открыла их, чтобы увидеть имена. Почему-то до последнего она верила, что на Рождественский бал во дворец великого князя Владимира Александровича они приглашены с Антоном. Но в пригласительных значились имена «Антон и Елизавета»…

Маша отбросила в сторону пригласительные и, опустившись на пол, уткнулась лбом в ладони. Ей захотелось немедленно позвонить Гордееву и бросить ему в лицо правду, хотелось плакать и бить посуду, топать ногами от несправедливости, невозможности происходящего и кричать. А она продолжала сидеть, понимая, что ничего из вышеперечисленного сделать не сможет. И только частые всхлипы вырывались из груди, а глаза оставались сухими.

На следующий день девушка позвонила Анне, своему агенту и попросила прислать на электронный ящик все имеющиеся предложения по работе и достать для неё два пригласительных на бал.

Уже через пару часов Маша дала согласие на несколько проектов, съёмки которых начинались буквально через две недели. Она понимала, что её счастливые дни на Васильевском острове сочтены. Оставаться и дальше здесь, притворяясь, она не могла и не хотела. И ждать, когда Гордеев наконец решится всё рассказать, а потом поможет собрать вещи, тоже. И пусть Сашеньке было всего полтора месяца, Маша понимала, как и тогда, после истории с Сафроновым, что её спасёт только работа.

Лигорская никогда не была на мероприятии, подобном тому, что собиралась посетить. Но она предполагала: этот бал во дворце, который до революции принадлежал царской семье, что-то совершенно утончённое, красивое, эстетично-элегантное, и выглядеть ей полагается соответственно. И несмотря на то, что девушка отчётливо осознавала, что этот вечер станет концом её счастью, всё равно не собиралась падать в грязь лицом. Она должна блистать. И если уж падать, так лучше красиво… Девушке не хотелось появляться на балу одной, а вот с приятельницей, которая снималась с ней в одном из фильмов, конечно, другое дело. К тому же хотелось, чтобы всё выглядело как будто случайно…

При одной мысли об этом всё внутри сжималась от боли и холода. И Маша сто раз готова была отказаться от своей затеи, навсегда закрыв эту тему, забыть, уйти на дно, придумать повод и уехать в Минск, жить детьми, визитами Гордеева, тратить деньги, которые он каждый месяц переводил ей на карту, ездить отдыхать, ни в чём себе не отказывать и наслаждаться тем, что есть, но… А как же гордость? Уважение к себе? Самолюбие? Её карьера, наконец? Что делать со всем этим и куда их спрятать? Маша понимала, что если струсит сейчас, то больше никогда, ни перед одной камерой не сможет высоко держать голову.

А к вечеру следующего дня под ослепительные вспышки фотокамер девушки вышли из чёрной блестящей иномарки премиум класса. Подхватив длинные юбки своих вечерних туалетов и кутаясь в меха, они миновали две ступеньки крыльца, вошли в распахнутые швейцаром двери и оказались в огромном вестибюле с широкой мраморной лестницей, подножие которой украшали статуи и огромные светильники из латуни. Стены и потолок были украшены позолоченной лепниной и расписаны в стиле классицизма. Роскошные интерьеры, мрамор и золото, безусловно, поражали…

Дворецкий принял у них из рук меха и, склонившись, кивком головы предложил лакею сопроводить девушек в танцевальный зал, где собирались гости. Поднимаясь по парадной лестнице, Маша лишь на мгновение обернулась к зеркалам, в котором отразилась её невысокая фигурка в роскошном тёмно-синем кружевном платье с открытыми руками и плечами, широкой юбкой в пол, бриллиантовым браслетом на запястье, красивой вечерней причёской и безупречным макияжем. Маша не пожалела, что остановила свой выбор именно на этом наряде. Она выглядело великолепно. Оказавшись в зале, Лигорская украдкой огляделась и нацепила одну из своих самых обворожительно-трогательных улыбок. Маша выглядела уверенно и решительно, и только лихорадочный блеск зелёных глаз выдавал её волнение.

Лигорская чувствовала, как до предела у неё натянуты нервы. В огромном зале, вдоль стен которого были расставлены стулья, обитые синим бархатом, было не протолкнутся. До начала мероприятия ещё оставалось время, и присутствующие не преминули этим воспользоваться. Они подходили друг к другу, чтобы поздороваться, галантно подносили к губам пальчики дам, которые, блистая великолепными нарядами и бриллиантами, украдкой ловили собственные отражения в огромных зеркалах, любуясь увиденным. Официанты разносили шампанское, музыканты наверху, в алькове, настраивали инструменты. То и дело слышались взрывы смеха и лёгкий шелест обуви о паркет… Безусловно, её и Александру узнали, стали оборачиваться, подходить поздороваться, предлагали шампанское и компанию… Наверное, Маша могла бы насладиться этим вечером, если бы оказалась здесь с Гордеевым или её бы просто пригласили, но она ведь пришла сюда не за тем, чтобы приятно провести время…

Гостей в зале было немало, и всё же Маше страшно было оглядываться по сторонам, даже просто заговорить или засмеяться она боялась. Внутри всё молило и кричало только об одном. Пусть бы она ошиблась, и их сегодня здесь не будет. Пусть бы Лиза опоздала на самолёт или рейс в Пулково отменили, ведь Санкт-Петербург накрыл снегопад. Умом она понимала, что они уже где-то среди толпы, а сердце молило об обратном. А посему девушка вздрогнула, когда среди присутствующих ей почудился негромкий, вкрадчивый, хрипловатый голос Антона. Она зажмурилась, чувствуя себя так, как если бы сейчас стояла перед бездной, в которую собиралась шагнуть. А потом обернулась и сразу увидела их. Конечно, как она и предполагала, Гордеев был с Аверьяновой, которая, держа его под руку, улыбалась и обращала к нему взгляд пронзительно голубых глаз. Они прекрасно смотрелись вместе, несмотря ни на что, Маша отчётливо это понимала, и от этого было ещё больнее…

Девушка извинилась перед приятельницей, поставила бокал с шампанским на поднос проходящего мимо официанта и, отвернувшись, стала пробираться к выходу. В какой-то момент, не сдержавшись, обернулась и встретилась взглядом с серо-голубыми глазами Антона. Но почти сразу отвернулась и бросилась бежать.