Белоснежный Maybach плавно и почти бесшумно катил по улицам Санкт-Петербурга, разбрызгивая в стороны грязный талый снег. Внезапная оттепель посреди февраля не была чем-то из ряда вон выходящим теперь. Над северной столицей висел занавес то ли тумана, то ли мелкого моросящего дождя. В нём тонули фонари, расплывалась иллюминация, которой был украшен город, и меркли окна квартир, ресторанов, магазинов и витрин.

Антон вот уже минут двадцать разговаривал по телефону, решая какие-то свои дела, а Машка смотрела в окно, почти не видя проносившихся мимо зданий и машин, думая о своём. И в первую очередь снова о них с Гордеевым, себе самой и о том, из чего теперь складывалась её жизнь. И всё это больше не смущало и не пугало, не казалось странным и нелепым, неподходящим или ненастоящим.

Маша изменилась. Как и когда это произошло, девушка не могла бы сказать точно. Скорее всего, перемены происходили в ней постепенно, но тем не менее, она уже не та, кем была год назад. Да и ощущала себя иначе. Она стала тоньше, нежнее, беззащитнее рядом с Гордеевым, позволив себе те качества, о которых до него с лёгкостью отмахивалась. Именно Антон раскрыл в ней женственность, изящество, привил хороший вкус ко всему. Ненавязчиво подталкивая к элегантности, советовал те или иные бренды и стили. Бриллианты, которые она носила, больше не смущали и не вызывали неловкости, их не хотелось спрятать. Обувь на высоком каблуке вытеснила всю другую. Платьев стало больше, появились меха и натуральная кожа. Косметика, которой она пользовалась, была класса люкс. А в салонах красоты, где ей делали маникюр или причёску, она сидела по соседству с известными персонами эстрады и кино, болтая с ними о разных пустяках. Она и сама теперь была достаточно известной и востребованной актрисой не только в Минске и Беларуси, но в странах СНГ. Маша могла позволить себе выбирать и говорить «нет», не заботясь о том, обидит это человека или нет. Её отношения с Гордеевым открывали ей такие перспективы и возможности, о существовании которых она даже не подозревала. Любовь Антона и он сам, стоящий у неё за спиной надёжной опорой, поддержкой и защитой, позволяли Маше очень многое…

А посему к её ветрености, взбалмошности, своенравию, которое лишь забавляло Антона, прибавилось некоторое высокомерие и надменность, как признак приближающейся «звёздной болезни». Иногда её заносило, и она знала это, но после всего пережитого, после унижения, которому её подверг Сафронов и насмешек родных, так хотелось потешить собственное самолюбие и утереть им всем носы. Они не верили ни ей, ни в неё. Интересно, что теперь они думают? И мама, и Олька, и Сафронов, и все другие родственники, которые считали её пропащей? Пусть в Маше всё ещё жил обиженный ребёнок, но она заслужила всё то, что было у неё сейчас, наслаждалась этим и не стыдилась выставлять напоказ. Благодаря Антону её теперь приглашали на рейтинговые ток-шоу и передачи, предлагали главные роли в кассовых фильмах, но на съёмочной площадке халтурить Маша не умела и не могла, отдаваясь роли без остатка. Фильмы с её участием имели большой успех, а сама она была номинирована на «Лучшую женскую роль» на Московском международном кинофестивале.

Девушка изменилась. Во многом благодаря Антону, общению с ним, книгам, стихам и фильмам, которые он любил и рекомендовал. Она стала глубже понимать и воспринимать многие вещи. Путешествуя с ним, расширила кругозор и увидела не только Азию и Европу, но и Россию, побывав на Камчатке и Алтае. Она научилась играть в большой теннис и гольф, хороша держалась в седле и летом собиралась отправиться вместе с ним на Адриатику, чтобы участвовать в парусной регате. Маша практически не бывала в Минске, пропадая на съёмках, или в его питерских апартаментах, или на Финском заливе, а то вовсе где-нибудь за рубежом. Её маршруты как-то незаметно стали состоять из его дорог… За все эти месяцы она всего раз была в Василькове, на день вырвавшись навестить бабу Антолю. Как-то скоро сошли на нет её тусовки с друзьями. Тот образ жизни, который вёл Гордеев, исключал их безбашенные посиделки и ночные покатушки по столице. Да и времени на друзей больше не было. Маша уже не помнила, когда они созванивались в последний раз, а уж тем более встречались. И где-то в глубине души она понимала, что виновата перед ними и обещала себе позвонить и встретиться, но жизнь снова кружила в круговороте событий. Рядом появлялись новые лица, друзья и знакомые Антона, с которыми он познакомил и её. Они часто пересекались на закрытых вечеринках, где Гордеев иногда бывал вместе с ней.

Новая жизнь захватила Машу. Несмотря на некоторые нюансы, она была счастлива. Сейчас, когда за окном мелькал тонущий в ледяном тумане северный город, они возвращались с очередного мероприятия, где подавались устрицы во льду, омары, морские ежи и креветки. В бокалах искрилось дорогое итальянское вино, экзотические фрукты ослепляли разнообразием, а от всевозможных канапе и холодных закусок разбегались глаза. Женщины в вечерних нарядах ослепляли драгоценными камнями, мужчины в смокингах вели неторопливые беседы. Меж хрустальных люстр плыл лёгкий сигаретный дым, а каскады живых цветов в вазах источали ненавязчивый изысканный аромат. Элитный закрытый клуб, высшее общество столицы и скука, которая охватывала Машу каждый раз, когда она оказывалась на подобных мероприятиях. Антон их тоже не любил, но время от времени бывал. Подобные встречи не освещались в прессе. И то, что обсуждалось за закрытыми дверями, вряд ли могло быть интересно репортёрам. Серьёзные мужчины решали серьёзные дела, в которых Маша Лигорская вообще ничего не понимала, да и не хотела вникать. Она ведь даже делами Гордеева никогда особо не интересовалась, ничего не понимая в бизнесе. Конечно, иногда мужчина сам что-то рассказывал, но это не было серьёзно и не требовало от неё каких-то ответных действий.

Окончание сегодняшнего вечера Маша ждала с нетерпением. Не потому, что было скучно, а оттого, что чувствовала девушка себя не очень хорошо. Болела голова, её мутило и бросало то в жар, то в холод. В феврале обычно прогнозировали вспышки гриппа, и Лигорская предполагала, что где-то всё же подхватила вирус. К тому же и Катюша совсем недавно перенесла простуду. Маша могла заразиться от дочери. Поэтому сейчас всё, чего ей хотелось, это поскорее оказаться дома, выпить горячего чая с лимоном и лечь в постель.

Девушка почти ничего не ела на приёме, положила себе на тарелку только канапе с чем-то вкусным и замысловатым и несколько ягод клубники. При виде устриц в раковинах Лигорскую замутило ещё сильнее, и она поспешила отойти от стола. А сейчас, вспомнив о них, Машка почувствовала, как тошнота подкатила к горлу, а во рту собралась слюна. Она вдруг поняла: её может вырвать прямо здесь и до дома они вряд ли доедут…

— Меня тошнит, — пролепетала она, оборачиваясь к Антону, и тут же зажала рот ладошкой. Лицо её в голубоватой подсветке салона казалось белым и безжизненным, а глаза лихорадочно блестели.

— Останови машину, — бросил Гордеев водителю, без объяснений прерывая телефонный разговор.

Машина свернула к обочине. Благо, в это время суток движение на дорогах было не очень оживлённым. Машка, не дожидаясь пока водитель откроет перед ней дверь авто, дёрнула за ручку, распахнула дверцы и прям вот так в туфлях, длинном серебристом платье с открытыми плечами и руками, бросилась вон из машины, не обращая внимания на грязную кашицу из снега, которая забивалась в туфли. Девушка перегнулась через гранитный парапет Дворцового моста (они как раз пересекали Неву, намереваясь попасть на Васильевский остров), и её тут же вырвало. И рвало снова и снова…

На лбу выступила испарина, ноги были мокрыми и ледяными, её бил озноб, но девушка не замечала этого… Спазмы повторялись снова и снова, а она чувствовала себя так, будто вот-вот умрёт.

Сколько длился приступ, девушка не могла бы ответить со всей точностью. В глазах темнело и казалось, она может лишиться чувств. Маша выпрямилась, покачнулась, готовая сползти вниз, в грязь и снег. Ноги не держали её. Но в ту же секунду Антон, набросив ей на плечи горностаевое белоснежное манто, подхватил на руки, усадил в машину, всё так же не выпуская из рук.

— Гони быстро, — приказал он водителю. — И звони врачу, — добавил он, скидывая её туфли и пытаясь растирать заледеневшие ступни.

Маша дрожала, кутаясь в меха, прижималась щекой к груди мужчины и чувствовала, как по щекам беспрестанно катятся слёзы… Она хотела запротестовать, сказать, что врача не нужно, её больше не тошнило, приступ прошёл, но сил, чтобы заговорить, не находила.

Через пять минут они уже тормозили у дома, а ещё через десять врач входил в комнату, где лежала Маша, укутанная одеялами, и так же продолжала дрожать.

— Доктор, что с Машей? Что-то серьёзное? Это отравление? Грипп? Нужны анализы и госпитализация? Вызвать скорую? — взволнованно поднялся навстречу врачу Антон.

Когда прибыл доктор, Гордеева попросили выйти из спальни. Пока длился осмотр, мужчина сидел в гостиной на диване, сжимая руки так, что белели костяшки.

— Успокойтесь, господин Гордеев, и присядьте. С Марией Николаевной всё будет хорошо. Это не отравление. И будем надеяться, грипп её минует. По крайней мере, не желательно заразиться этим вирусом именно сейчас. На данный момент ей очень важен покой, позитивные эмоции, солнышко, витамины и внимание!

— Она переутомилась? — не совсем понимая, что имеет в виду доктор, уточнил Антон.

— Нет, она беременна. Срок, насколько я могу судить, недель пять. Но я могу и ошибаться. Точнее вам скажет врач-гинеколог, к которому Марии Николаевне следует обратиться. Я порекомендовал ей несколько хороших частных клиник, но всё, конечно, индивидуально и на ваш выбор! Я поздравляю вас, господин Гордеев, вы станете отцом! — торжественно объявил врач и улыбнулся, увидев растерянность и неверие в серо-голубых глазах Антона.

— Что? — недоверчиво переспросил Гордеев. — Вы уверены?

— Абсолютно! Ещё раз примите мои поздравления и позвольте откланяться. Приготовьте для Марии Николаевны тёплый чай с лимоном. И в дальнейшем постарайтесь, чтобы под рукой всегда было что-то кислое или солёное. Это уменьшит приступы тошноты. Впрочем, я думаю, токсикоз не продлится долго. Обычно ко второму триместру он исчезает! — посоветовал врач и, пожелав спокойной ночи, ушёл.

А Антон отстегнул бабочку, скинул смокинг, закатал рукава рубашки и отправился на кухню. Время было позднее, и ему не хотелось будить Соню, няню Катюши, а домработница не оставалась ночевать в его квартире.

Включив электрочайник, мужчина выставил на стол чашку и полез в холодильник за лимоном. А когда закрыл его и обернулся, увидел перед собой Катюшу, лохматую, заспанную, в смешной розовой пижаме. Девочка, которой весной должно исполниться четыре года, тёрла глазки и, сжав пухлые губки бантиком, смотрела на Антона не совсем осмысленным взглядом. Вероятно, спросонья она не совсем понимала, где находится. Но это и понятно было, за эти месяцы она сменила не один дом, город и страну.

— Катюш, ты чего? — спросил Гордеев, подходя ближе и присаживаясь перед девочкой на корточки.

— Попить хочу, — ответила она и, перестав тереть глаза, посмотрела на мужчину внимательнее.

— Тебе дать водички или молока? — спросил он.

В это время как раз щёлкнул, отключившись, чайник. Девочка перевела взгляд на него.

— Я попью чая с тобой! — заявила она.

— Вообще-то, я собирался сделать чай твоей маме, но раз уж и ты хочешь, так и быть, составлю вам компанию, — кивнул Антон. — Иди-ка сюда, — мужчина подхватил девочку на руки и усадил за стол.

Разлив по чашкам заварку, Гордеев долил кипяток, а потом нарезал лимон и достал сахарницу…

Пока он всем этим занимался, перемещаясь по комнате, Катюша, сидела за столом, подперев голову рукой, и наблюдала за его действиями. А он, то и дело посматривая на девочку, думал о том, что сказал ему врач.

Антон никогда не думал о детях, с трудом представляя себя в роли отца. И в отношениях с другими женщинами, которые были у него до Маши, он исключал даже случайность подобного развития событий. А вот с Лигорской он допустил возможность чего-то большего, чем просто роман, который так или иначе закончится. С Машей всё было не так с самого начала, и чувства, которые он испытывал к ней, не были просто симпатией или влечением. Он любил её. Если в начале их отношений Гордеев не был уверен, что это надолго, сейчас уже не сомневался: это навсегда. Она была одна такая, эта полуженщина-полуребёнок. И она была ему нужна вся, без остатка. Антону сложно было отпускать её, радоваться ролям в фильмах и успеху, который следовал за этим, понимая, как ей всё это необходимо. Ему же хотелось, чтобы она была рядом каждый день, и ночь, и утро, и вечер. Она была взбалмошной, своенравной, отважной, весёлой и немного ветреной. Пусть Маша не читала Довлатова или Мураками, но с ходу всё понимала правильно. Эта девушка легко шла по жизни и просто жила. Она сама вся и была жизнь, не ограниченная какими-то ненужными правилами и условностями. Порой, наблюдая за ней, Антон даже завидовал Маше. Но при всём этом она была замечательной мамой для славной девочки Катюши, к которой Антон был очень привязан. При мысли о том, что и у него самого может родиться вот такая же хорошенькая, умненькая, миленькая девчушка, а другой у них с Машей просто не может быть, где-то под сердцем защемило теплотой. Растерянность и даже некоторый испуг, который Антон испытал, когда врач сообщил ему новость, прошли, осталась лишь теплота в душе и ощущение чего-то совершенно невероятного, чего в его жизни никогда не было… Скоро у него будет дочь. Его дочь, маленькая принцесса, которой он подарит целый мир.

— Катюш, а знаешь, у меня для тебя есть новость и, надеюсь, она тебя обрадует! — заговорил Антон, разливая чай.

— Правда? — встрепенулась девочка. — Расскажи!

— Мы с твоей мамой решили подарить тебе сестричку!

— Ой! — воскликнула девочка, прижимая ладошки к щекам. — Правда? Маленькую-маленькую и хорошенькую?

— Ага, просто принцессу!

— Это же очень радостная новость! Я буду сильно её любить! — взволнованно заверила Гордеева малышка. — А на кого она будет похожа? И как мы её назовем? — она тут же засыпала вопросами Антона.

— Я не знаю, Катюш! Это мы потом с твоей мамой решим!

— А давайте назовём её Василисой Прекрасной?

— Неплохое имя, — согласился мужчина, ставя перед ней небольшую чашку с чаем.

— А что это вы здесь делаете? — раздался у них за спиной негромкий голос Маши.

Мужчина и девочка, как по команде, обернулись. Переодевшись в футболку и шорты, собрав волосы в хвост и сунув ноги в комнатные тапочки, Лигорская стояла, прижавшись к дверному косяку и смотрела на них. Она была так же бледна, но по крайней мере её уже не трясло так, как в машине или постели. Приступ тошноты прошёл, оставив после себя слабость и усталость…

— А мы вот чай решили попить… — ответил Гордеев. — Вернее, я пришёл, чтобы сделать чай тебе, как велел доктор, но Катюше тоже захотелось пить, и в результате, мы заболтались! — он говорил, не сводя взгляда с лица Маши. Конечно, Антон видел, как она при всей лёгкости и беспечности тона отчаянно ищет его взгляд и пытливо заглядывает в него, как будто пытаясь отыскать ответ на вопрос… В её зелёных глазах плескалась растерянность, надежда, испуг и, как ни странно, неверие.

— А я, не дождавшись чай, решила встать и приготовить его сама! — ответила она.

— Мамочка, извини! — к ней обернулась Катюша. — Это потому, что мы с дядей Антоном выбирали имя сестричке! — объяснила девочка со свойственной ей прямотой.

— И на чём же вы остановились? — поинтересовалась Маша, присаживаясь к столу и пододвигая к себе чашку.

— Мы ещё не определились. Но мне нравится Василиса. А дядя Антон ещё не придумал! Мамочка, а какое тебе нравится имя? — всё говорила и говорила Катюша.

— Ну… я не знаю… У нас ещё есть время подумать! — заверила дочку Лигорская. — И вообще, у тебя ведь может быть и братик.

— Нееет, — протянула девочка, и для пущей убедительности покачала головой. — Мы с дядей Антоном хотим сестричку!

— Ну хорошо, уговорили! — улыбнулась девушка, отхлебнув горячего ароматного напитка, приправленного лимоном. — Значит, будет сестричка! А теперь, котёнок, допивай свой чай и отправляйся в постель. Время, между прочим, уже позднее. Твоя няня спит давно… — добавила она.

— Пусть спит, она устала! — беспечно заявила малышка, подпирая щёчку ладошкой.

Спать ей вовсе не хотелось, а вот пить со взрослыми чай и рассуждать на важные темы, девочке нравилось куда больше. Но Маша нахмурилась и Катюше пришлось подчиниться.

— Спокойной ночи, мамочка! Спокойной ночи, дядя Антон! — соскользнув со стула, сказала она и вышла из кухни.

Лигорская услышала, как за дочкой затворилась дверь спальни, но к Антону обернулась не сразу. С минуту в воцарившейся тишине, она сидела, медленно помешивая ложечкой остывающий чай и не поднимая к нему глаз. А Гордеев, сидя напротив, не сводил всё это время с неё взгляда.

— Маш, посмотри на меня, — первым нарушил молчание мужчина. — Мне не нравится, когда ты уходишь в себя, замыкаясь.

— Антон, а я не уверена, что нам стоило морочить голову Кате. Доктор ведь не сказал наверняка. Он предположил…

— Ая почему-то сразу ему поверил. Не сомневаюсь в том, что ты в самом деле ждёшь ребёнка. Да, я не отрицаю, эта новость стала для меня некоторой неожиданностью, но я точно помню ту ночь, когда всё случилось… Помнишь, в Красной Поляне, на Рождество? Помнишь, тогда разыгралась метель, трассы были закрыты, и мы с тобой решили не вставать с постели?…

— Я помню… — девушка чуть заметно улыбнулась и на щеках заиграли ямочки. — Но ты никогда не говорил, что хотел ребёнка, — сказала она.

— Я и сам не думал, что хочу. Вернее, я точно знал, что не хотел от тех женщин, с которыми у меня случались романы до тебя, а от тебя хочу… И в тот день, когда мы не предохранялись, я допускал мысль о последствиях и они не пугали меня. Я хочу от тебя ребёнка, Маш, — мужчина обошёл стол и, обняв Лигорскую, прижался подбородком к её макушке. — Возможно, это не входит в твои планы, особенно сейчас, накануне Московского кинофестиваля и всевозрастающей популярности. Кажется, ты куда больше испугалась, чем обрадовалась…

— Да, я испугалась, но отнюдь не того, о чём ты сейчас говоришь. Я помню, как рожала Катюшу. Это было долго, болезненно и малоприятно. Роды были тяжёлыми…

— В этот раз всё будет по-другому. Лучшие клиники, врачи. Я ни на секунду не оставлю тебя! Если надо, пойду с тобой рожать. Я буду держать тебя за руку и не отпущу. Я буду с тобой… — убеждённо заявил Гордеев, поворачивая её к себе и убирая с лица рыжие пряди волос.

Маша улыбнулась.

— Ну уж нет. Кажется, это немного лишнее, — ответила она, поднимая к нему лицо. — Господин Гордеев, а вы уверены, что вам всё это действительно нужно? Всё дальнейшее уже серьёзно… Это уже не игра.

— А это с самого начала не было игрой. Ни единой секунды с момента нашей встречи! — не отводя серо-голубых глаз, заверил её Антон и обняв, прижал к себе. — Я хочу быть с тобой всегда, хочу, чтобы мы были семьёй и всё было по-настоящему1.

Его слова были искренни, и причин не верить ему у Маши не было. Так было с самого начала. Гордеев не бросал слов на ветер и не обнадёживал пустыми обещаниями. И всё, что последовало за этим, лишь подтверждало его слова. Всё, без исключения. Он в самом деле сделал всё, чтобы её беременность, которую подтвердили в лучшей клинике Санкт-Петербурга, не обременяла и не досаждала девушке особыми неудобствами, плохим самочувствием и настроением.

Закончив со съёмками и ролями, на которые она была утверждена, Маша решила поставить на паузу свою карьеру, и просто наслаждаться состоянием, в которым пребывала. Ей уже не нужно было думать о деньгах и будущем. Её гонорары и положение Гордеева позволяли получать удовольствие от каждого прожитого момента. Эта беременность очень отличалась от того, как она носила Катюшу. Маша поправилась всего на несколько килограммов, оставаясь стройной и миниатюрной. Да и животик, несмотря на трёхмесячный срок, едва округлился и почти не виден был.

На Московском кинофестивале Маша шла по красной дорожке вместе с Гордеевым в шикарном платье от известных московских модельеров. Её наряд дополнял сапфировый браслет на запястье и кольцо из белого золота на безымянном пальце, украшенное жёлтым бриллиантом, несколько вычурное и громоздкое. Никто даже не заподозрил о её беременности. Зато после церемонии награждения не было издания, которое бы ни написало не только о награде, которую она получила за лучшую женскую роль, но и о том, что Лигорская выходит замуж. Впрочем, ни сама Маша, ни её представители эту информацию никак не комментировали, но и не опровергали.

Машу забавляли и развлекали слухи, которые гуляли в интернете, на страницах газет и журналов и даже по телеканалам. Чего там только не было о ней и о её личной жизни. Но сейчас она была так далека от всего этого… Лигорская наслаждалась своей жизнью. Хоть она в некотором роде сузилась: поднимаясь вверх, всё выше и дальше, Маша оставляла за спиной людей, которые были близки ей, без сожаления. Вся её жизнь сейчас была сосредоточена на дочке, ребёнке, которого она ждала, и Антоне. Он стал для неё всем миром. И как-то незаметно девушка исключила оттуда всех других. Но он подарил ей весь мир в буквальном смысле этого слова. И у неё вряд ли были причины жаловаться.

К лету Маша отказалась от всех предложений сотрудничества, позволив Гордееву увезти её на Маврикий. А потом они уехали на Балтику, чтобы провести в уединении всё лето. Конечно, Антон не мог позволить себе проводить всё время рядом с ней. Работая из дома, он всё же вынужден был периодически ездить в офис. Слишком уж огромной была корпорация, которой он руководил. Пусть во всех подразделениях всё было налажено и отлажено, мужчина привык всё держать под личным контролем.

Маша, конечно же, всё понимала, и отнюдь не расстраивалась, когда Антон уезжал и иногда был вынужден задерживаться в Питере. Он звал и её с собой, но ей на пятом месяце беременности было куда комфортнее на заливе, среди тишины, золотистых сосен, дюн, чистого воздуха и прибоя. С Катюшей, няней, домработницей и собаками. Но иногда, чтобы девушка не заскучала в уединении, мужчина разнообразил её уютное, безмятежное течение жизни выходами в свет. Это были и рестораны, и театральные премьеры, и открытие регаты на Балтийском море, и скачки на одном закрытом элитном ипподроме.

На подобных мероприятиях собирался высший свет северной столицы и не только. Они в большинстве своём организовывались для элиты, как скачки в Монте-Карло или Аскоте. На них собирались не только ценители верховой езды, но и политики, бизнесмены, актёры, светские львицы, музыканты и спортсмены. Светлые наряды и шляпки были обязательным дресс-кодом мероприятия. Организаторы заботились о том, чтобы приём прошёл со всей изысканностью и пышностью, присущей бомонду северной столицы.

Маша не отказывалась, если Антон звал её посетить то или иное мероприятие, понимая, что если он приглашает, то для него это важно. И хотя она чувствовала себя некомфортно среди всех этих людей, девушка не жаловалась и не возражала. Так нужно было, и ей оставалось лишь соответствовать. И сегодня на ипподром, как и требовалось, она нарядилась в красивое кружевное платье цвета шампанского и надела широкополую шляпу, а запястья и мочки ушей украсила бриллианты. Она ничем не отличалась от всех тех, кто собрался этим летним днём на ипподроме, однако, как бывало уже не раз, чувствовала себя здесь чужой. Внешний лоск ведь не заменял содержания, а её, вероятно, было недостаточно утончённо для того, чтобы по достоинству оценить это событие. Маша мило улыбалась, кивала, здоровалась, что-то отвечала, если к ней обращались, держа под руку Антона, но мыслями была не здесь. Для неё сейчас было бы предпочтительней гулять по берегу залива, дышать свежестью, наполненной ароматом хвои, или неспешно бродить по старым улочкам Зеленогорска или Комарова, а то и вовсе отправиться в Карелию и пожить в уединении, на берегу Ладожского или Онежского озера.

Маша Лигорская понимала, как жене Антона Гордеева, ей не избежать тусовок этого избранного общества бизнесменов и политиков, в котором мужчина вращался. Но это ведь будет потом. А сейчас, на пятом месяце беременности, она не очень хорошо чувствовала себя. Ей просто хотелось поскорее уйти отсюда и оказаться в прохладном салоне автомобиля, который уносил бы их в маленький счастливый мирок, полный спокойствия, красоты, радости и гармонии.

— Антон Андреевич, добрый день — раздался у них за спиной приятный мужской голос.

Антон и Маша как раз остановились у стола с напитками. Гордеев протянул ей бокал с апельсиновым соком, а себе взял воды с лимоном. Они вдвоём, как по команде, обернулись и оказались лицом к лицу с импозантным мужчиной, виски которого серебрила седина. Рядом с ним, держа его под руку, стояла высокая стройная девушка лет двадцати с огромными пронзительно-голубыми глазами. Мельком взглянув на неё, Лигорская почему-то решила — это линзы. Как-то не верилось, что глаза могут быть такого яркого цвета.

— Здравствуйте, Алексей Павлович! — в свою очередь поздоровался Антон и протянул мужчине руку для рукопожатия.

Гордеев не был лично знаком с Аверьяновым, но, безусловно, заочно знал этого успешного бизнесмена и политика.

Антон вспомнил, что отец когда-то вёл дела с этим человеком, но в отличие от Гордеева-старшего, Аверьянов никогда не был связан с криминалом.

— Не знал, что вы интересуетесь конным спортом! — добавил он, переводя взгляд на спутницу бизнесмена. Вряд ли эта девушка была его женой.

Алексей Павлович улыбнулся и протянул своей спутнице бокал аперитива.

— Скажем так, я не совсем интересуюсь, хотя время от времени люблю проехаться на лошади по окрестностям КСК «Отрада». Моя младшая дочь — заядлая лошадница. И сегодня она участвует в скачках. А мы всей семьёй приехали её поддержать. А эта моя старшая — Елизавета, позвольте представить! — сказал мужчина.

— Приятно познакомиться, Елизавета! — отозвался Гордеев, снова переводя взгляд на девушку.

Она протянула ему руку и улыбнулась. А Антон, пожимая её, не мог не отметить холёную внешность Елизаветы, бриллианты на её запястье, красиво изогнутые губы и явный интерес в пронзительно-синих глазах.

— Взаимно, — ответила ему девушка.

— Елизавета также интересуется верховой ездой? — вежливости ради спросил Гордеев.

— Разве что, как и отец, исключительно в любительском плане. Куда больше меня интересует искусство. Я учусь в МГУ на факультете искусства и культурологии. А ещё я занимаюсь художественной гимнастикой. Я мастер спорта. А вас интересуют скачки или вы здесь, как и большинство, скуки ради? — спросила девушка в свою очередь.

— Мне нравится конный спорт. В нём есть что-то эстетически приятное для глаз. Я люблю ездить верхом и уверенно сижу в седле, но предпочитаю делать это вдали от толпы в приятной компании или вовсе один!

— А ваша спутница? — оторвав от него завораживающий, восхищённый и немного дразнящий взгляд синих глаз, спросила Лиза Аверьянова, переводя взгляд на Машу, которая не особо прислушивалась к тому, о чём говорили. Потягивая апельсиновый сок, она рассеянно посматривала по сторонам.

— Маша любит кататься верхом и часто составляет мне компанию! Кстати, позвольте представить вам мою спутницу — Мария Лигорская, моя…

— Известная актриса! — не дав договорить Гордееву, закончила за него Аверьянова. — Безусловно, мы узнали Марию Николаевну.

— Приятно познакомиться, — только и сказала Маша, снова переводя на них взгляд.

— А также Маша — моя жена! — добавил Антон, приобнимая девушку за чуть располневшую талию. — Гражданская, — пояснил он, предвосхищая вопрос. — Мы ещё не успели официально оформить наши отношения.

— У вас очаровательна жена, Антон! — улыбнулся Аверьянов и этак по-отечески похлопал Гордеева по плечу.

— Марии, безусловно, повезло! — добавила Лиза, встречая взгляд светло-зелёных глаз.

Маша вежливо улыбнулась в ответ, усомнившись в искренности слов Аверьяновой. В её красивых голубых глазах почудилась девушке насмешка, замаскированная вежливостью, высокомерием и превосходством.

Аверьяновы простились и отошли. Антон и Маша тоже отправились занимать места на трибунах. Лигорская, впрочем, тут же забыла и об этой встрече, и об этом разговоре, правда внутри какое-то время ещё оставался неприятный осадок. Даже не от самого знакомства, в котором не было ничего необычного, а от выражения глаз Елизаветы Аверьяновой. Но и оно скоро стёрлось из памяти. Как оказалось, это было только началом. Началом новой истории и концом того мира, в который Маша Лигорская поверила и которым вот уже год жила…