В доме пахло сдобой. Значит, уже восемь утра и пора вставать.

Нон, традиционные узбекские лепешки с узорной серединкой, пекарь доставлял к завтраку. Привозил их на тележке, выкладывал на подоконник, зная, что не залежатся. Обычно хлеб забирала Фатима, но в последние дни она чувствовала себя неважно, и ее подменяла правнучка Лейла. Девушка с малых лет умела готовить, и для нее не составляло труда накрыть стол к завтраку.

Покряхтывая, Фатима сползла с железной кровати, та в ответ поскрипела пружинами. Внуки давно купили ей современную, с подъемным механизмом и ортопедическим матрасом, подарили на девяностолетие, думая, что угодили. Но Фатима, постоянно жалующаяся на боли в спине, поспала на новой кровати только одну ночь и вернулась на свою старую койку.

— Зачем себя мучить, буви? — ворчал внук, говорящий с ней по-узбекски. Другой, знающий татарский, звал «аби». Остальные члены большой семьи употребляли русское «бабуля». — Ты как будто специально усложняешь себе жизнь.

— Себе или вам?

— Нам только в радость заботиться о тебе.

— Вот и заботьтесь. А как мне доживать, со сложностями или без них, я сама разберусь.

— Но ты сама жалуешься на боли в спине, на то, как тяжело тебе вставать с кровати…

— Это мое стариковское право — жаловаться! — отмахивалась от него Фатима и упрямо лезла на свою скрипучую койку.

Этим утром она встала позже обычного. Рано ложась, она просыпалась с первым азаном. Сегодня даже не слышала призыва к молитве, хотя окно ее комнаты было распахнуто, а мечеть находилась совсем близко.

— Бабуля, завтракать будешь? — услышала она голос Лейлы.

— Не нагуляла еще аппетита, — ответила она. — Катык принеси, попью.

— Кисломолочное на голодный желудок тебе врач запретил пить.

— А мы ему не скажем.

Правнучка только головой покачала. Знала, спорить с буви бесполезно. Если ей не дать айрана, она его сама нальет и будет до конца дня укорять родственников в том, что они за ней совсем не ухаживают.

В ожидании напитка Фатима расчесывала волосы. Все еще густые, но совершенно седые, они заплетались ею в две косы. Их она скалывала на затылке, а затем покрывала голову платком.

К своему внешнему виду Фатима до сих пор относилась трепетно. Всегда не просто в чистом — в нарядном. Халаты только из натуральных тканей, обувь из мягкой кожи, штанишки яркие, по низу расшитые. Но в таком виде Фатима только в люди выходила. Если же оставалась в своей комнате, носила термобелье известной скандинавской фирмы. И зимой, и летом. Живущая в Германии внучка прислала его в подарок своему брату Рустему, но тот его отверг. Сказал, что он не балерун, чтоб в трико ходить, и запрятал в шкаф, а Фатима достала, натянула и поняла, что нашла для себя идеальную одежду на любую погоду.

— Бабуль, это белье только тепло держит, но не охлаждает, — попыталась вразумить ее Лейла.

— Будь ты права, я б от теплового удара померла, — не дала себя переубедить Фатима. И велела внучке прислать еще пару костюмов на смену.

Сегодня Фатима нарядилась. Она отлично выспалась и готова была выйти в люди.

— Так что завтрак мне накрой во дворе, — велела правнучке она. — Через полчасика спущусь.

— Отец велел передать, что уехал в автомастерскую и будет только к вечеру.

— Опять его драндулет барахлит?

— Что-то с движком.

— А я говорила, не бери ты эту рухлядь немецкую, лучше корейца возьми, их у нас сейчас собирают…

И продолжала бурчать, хотя внучки и след простыл.

…Фатима родилась не в Ташкенте, а в далеком кишлаке посреди пустыни. До сих пор это место снилось ей в кошмарах, хотя каких только ужасов она за жизнь не повидала. Семья их уехала оттуда, когда девочке было пять, но она все еще помнила, как мучительно было терпеть изнуряющий летний зной и жуткую зиму с ее ветрами и ночными заморозками. Наверное, бывали дни или даже месяцы, когда устанавливалась комфортная погода, но они забылись.

Людям, живущим в кишлаке, не хватало воды, дров, еды. До почты, медпункта, обычного магазина нужно было долго ехать на телеге, но только не в бурю, а они случались часто. Однако, несмотря на все это, почти никто не уезжал из кишлака. Только единицы, которых остальные не понимали. Отец Фатимы в том числе. Прекрасный чеканщик, он продавал свои изделия за бесценок, потому что задорого их некому было купить.

— Уедем в Ташкент, — молила его жена. — Там живет мой дядя, он поможет.

— Этот спекулянт? Помню я, как он в голодомор хлеб по цене слитка золота продавал! — То было в конце двадцатых годов, и Фатима этого не застала. — Никогда я к нему за помощью не обращусь!

— Тогда в артель вступишь, государство сейчас помогает честным труженикам.

Но отец страшился перемен, боялся большого города, особенно столичного. Так бы и осталась его семья в кишлаке, если бы не несчастье. В одну из холодных ночей, уже весенних, но все еще стылых, до смерти замерз младший братик Фатимы.

— Если не хочешь потерять еще и дочь, увози нас, — сказала мама после похорон.

И отец согласился.

Дорога до Ташкента была очень тяжелой, их телега ломалась, застревала, в одном из кишлаков их обокрали, а в другом отца побили. У мамы развилась инфекция на ноге, а у дочки не прекращалась диарея. Но все это забылось в тот миг, когда Фатима увидела Ташкент!

Они въехали в город на рассвете. Девочка выбралась из-под одеяла, сонно осмотрелась и не поверила глазам. Широкие проспекты, красивые кирпичные здания, величественные мечети с высоченными минаретами, много зелени, цветения, света… Солнце только всходило, а воздух уже был прозрачным. Небо, розовое на горизонте, голубым, а не серым или бурым.

Фатима первым делом подумала, что ей это снится. Но даже в снах она не видела ничего подобного.

— Мы в сказке? — спросила она у мамы. Та рассмеялась. Она тоже очаровалась городом. — И будем жить во дворце?

Улыбка сползла с маминого лица. Она сама еще не знала, где они будут жить, потому что от помощи дяди ее муж отказался раз и навсегда, но точно не во дворце.

— И даже не в доме, — сообщила она дочери позже, когда они смогли найти ночлег. — Нам добрые люди сарай выделили. Поживем пока в нем. А как у нас появятся денежки, мы тут же переедем.

Но в сарае они до осени ютились. И все равно Фатима была счастлива! Мама устроилась уборщицей на банно-прачечный комбинат, отец пропадал в мастерской, и она была предоставлена самой себе.

— За тобой что, никто не присматривает? — удивлялся этому мальчик из соседнего двора. Его блюла бабушка и не разрешала уходить далеко от дома.

— Азиза, — так звали женщину, что дала им кров. — Только ей до меня дела нет. Я вру ей, что к тебе в гости пошла, а сама на проспект гулять!

— Ты меня не впутывай, — пугался сосед. — И лучше не ходи так далеко, вдруг машина собьет.

— Я дорогу только на зеленый перехожу.

— А где нет светофоров?

— Налево смотрю, направо смотрю, а потом перебегаю. Меня научили.

Фатима очень гордилась своей самостоятельностью и немного ее преувеличивала. До проспекта она только один раз осмелилась дойти и столько страху натерпелась, что решила больше этого не повторять. Но по своей махалля разгуливала свободно, обходя стороной лишь ремесленную улицу, на которой трудился отец. Увидел бы ее разгуливающей — выпорол!

В сентябре их семья переехала в дом. Точнее, в одну его половину. Махалля та же, но место другое, если так можно сказать, более престижное. Когда мастерство отца оценили по достоинству, он смог и жилье нормальное снять, и жене отдых от неблагодарной работы дать. Дочке же он велосипед купил. Она очень просила, хотя мама была против, считая езду на нем неприличным занятием для девочки.

Вскоре мама забеременела и родила Фатиме сестренку. Через полтора года еще одну. Отец, потеряв наследника, мечтал еще об одном сыне, поэтому они останавливаться не собирались. Когда мама была беременна пятым ребенком, началась война. Отца призвали, и он ушел на фронт, не увидев своего младшенького. Родился мальчик, но такой слабенький, что не дожил до года.

В 1941–1942 годах в Узбекистан хлынул поток беженцев. Эвакуировали и предприятия, и мирных жителей. Ташкентцы теснились, чтобы приютить как можно больше семей или сирот из детских домов. Мама Фатимы взяла к себе двух сестричек из Подмосковья и пожилую актрису театра драмы, и в доме возникло женское царство. Фатиме, как старшей, приходилось брать большую часть бытовых обязанностей на себя. Из-за этого ей некогда было не только учиться, но и развлекаться. Пока другие дети носились по улицам, она нянчилась с младшими сестрами, убирала дом, готовила. Мама же занималась выпечкой лепешек, их продажей, распределением бюджета и добычей дефицитных продуктов. Еще она опекала пожилую актрису, совершенно не приспособленную к жизни в эвакуации, но та потом и отблагодарила ее щедро: перед возвращением в Москву подарила серьги с драгоценными камнями, которые до сих пор хранит Фатима. Когда умрет, они достанутся любимой правнучке Лейле.

Отец пришел с войны в 1944-м. Без рук, в них разорвалась граната. Не имея возможности вернуться к ремеслу, запил с горя, а через несколько лет умер, отравившись какой-то дрянью. Средняя сестра тоже скончалась от брюшного тифа. От него же едва не умерла Фатима. Остались они втроем, пока Фатима не вышла замуж.

— Бабуля, завтрак готов! — услышала она голос правнучки и подивилась, как быстро пролетели полчаса.

Когда Фатима вышла во двор, ее столик был сервирован. За ним могла сидеть только она и никто другой. Даже внук не покушался на ее место, не говоря уже о посторонних, — для них был отдельный выход, и на хозяйскую территорию они не попадали.

— Доброе утро, Фатима Сафаровна, — поздоровалась с ней женщина средних лет, приехавшая из Германии, но идеально говорящая на русском. Это была этническая немка, выросшая в Якутии и вернувшаяся на свою историческую родину в девяностых. — Как ваше здоровье? Лейла говорила, вы хворали эти дни.

— Сегодня я прекрасно себя чувствую, спасибо, — ответила ей Фатима. — А где ваши сорванцы? — Соседка приехала с внуками, и эти говорили только на немецком.

— Уже поели и побежали собираться. Сегодня мы едем на экскурсию в Чимганские горы.

Во двор вышли еще люди. Семейная пара из России и китайский паренек. Он путешествовал автостопом по Средней Азии и снимал свои приключения на камеру.

Все почтительно поприветствовали Фатиму. Они знали, что гостевой дом, в котором они остановились, назван в ее честь. Об этом сообщалось при заселении.

— Кто эта женщина? — спрашивали гости у администратора, увидев портрет в холле. На нем талантливым местным художником была изображена Фатима в возрасте семидесяти лет. Еще один подарок внуков на юбилей.

— Наша буви, — отвечал тот. В гест-хаусе работали только члены семьи. — Бабушка владельца. В честь нее он назвал гостевой дом.

Открыл его внук четыре года назад. А до этого занимался совсем другим делом.

Своих детей Фатима пережила. Всех, даже младшую дочь, которая ушла первой. Красавица Агине разбилась в авиакатастрофе (она работала стюардессой «Аэрофлота» еще при Советском Союзе), не успев родить детей. Старший сын дал жизнь двоим, Рустему и его сестре, которая переехала в Европу. Средний — четверым. Так что у Фатимы шестеро внуков и три правнука, а она живет со старшим и его семьей.

— Бабуля, с тобой Сяо сфотографироваться хочет, — подошла к ней правнучка и склонилась над ухом. — Можно?

— Кто?

— Наш гость из Пекина. Он сегодня уезжает и просит твоего разрешения на совместную съемку.

— Хороший мальчик, учтивый. Пусть подходит.

Для этого Фатима и наряжалась, чтобы с гостями фотографироваться. Все этого хотели, особенно иностранцы. Но некоторые исподтишка щелкали, стесняясь попросить пожилую женщину попозировать. Так что Фатиме всегда нужно было выходить во двор во всеоружии, чтоб не думали, что узбекские бабки неряшливые, мрачные, махнувшие на себя рукой. Были, конечно, и такие, в черных засаленных одеждах, пахнущие кухней, жующие табак и сплевывающие его себе в ладонь. Она же и золотые украшения носила, и седые брови басмой подкрашивала, и правнучку заставляла выдирать волоски, росшие на подбородке.

— Вам больше семидесяти не дашь, — уверяли Фатиму все, когда узнавали, что возраст буви стремится к сотне. — Чудесно выглядите!

— Она и чувствует себя хорошо, — вторила им Лейла. — Но могла бы и лучше, если б врачей слушала.

С китайским пареньком Фатима не только сфотографировалась, но и поболтала немного через переводчика в телефоне. Тот ей подарил укрепляющий чай со своей родины. Она велела Лейле вручить ему тюбетейку.

— Чем не узбек? — рассмеялась Фатима, когда Сяо ее нацепил. — Только загореть надо, а то бледный очень.

Это заявление парня повеселило, и он, не снимая тюбетейки, убежал записывать видео. Остальные гости тоже разошлись. Удалилась и Лейла, собрав пустые тарелки со столов. Фатима осталась во дворике одна. Она слушала птиц и жмурилась на пробивающееся через кроны деревьев солнце, когда ворота приоткрылись, и в щели появилась белокурая девичья голова.

— Извините, не подскажете, здесь находится гостевой дом «Фатима»? — звонко спросила она.

— Все верно.

— Я что-то вывеску не нашла.

— Как так? Она прямо над воротами.

Голова скрылась. Через несколько секунд Фатима снова увидела девушку, теперь уже целиком. Отворив створку двери, она зашла во двор со словами:

— А ведь и правда, она там есть. Но название так причудливо выложено мозаикой, что я приняла ее за обычный узор.

«Плохо видит, наверное, а очки носить стесняется», — подумала Фатима, а вслух сказала:

— Милости просим.

Девушка была с чемоданом, значит, собирается заселяться.

— Я номер тут забронировала, не подскажете, куда мне пройти, чтобы зарегистрироваться?

— Прямо и вверх по ступенькам.

— Спасибо.

Девушка подхватила чемодан и зашагала к крыльцу. Почему не покатила его, не ясно.

— Странная, — резюмировала Фатима. — Но хорошенькая. Геннадию бы такую.

Так звали ее холостого правнука. Его мама была русской, отсюда и имя, и жениться он хотел именно на славянке. Жаль, сейчас он в отъезде, а то бы буви его с девочкой познакомила. Странности ее никогда не смущали. Фатиму саму всегда считали человеком не от мира сего. Свекровь вообще называла придурковатой, поэтому здорово, что она жила в Татарстане, а не в Узбекистане, и видела сноху несколько раз за жизнь.

Через десять минут девушка вышла из здания, уже без чемодана.

— Просили подождать, — бросила она. — Номер еще не готов.

— Вы к нам откуда?

— Из Москвы. Меня Алисой зовут.

— Фатима Сафаровна.

— А я догадалась, — улыбнулась она и стала еще милее. Только глаза у девушки почему-то были испуганными. Но, возможно, она впервые путешествует одна и чувствует себя не в своей тарелке? По таким круглолицым, белокожим, румяным, голубоглазым не поймешь, сколько им лет: то ли двадцать, то ли тридцать. — Вы, Фатима Сафаровна, почти не изменились.

— Вы о портрете из фойе?

— Нет, о вашей детской фотографии. Вот этой, — и достала копию той, что хранилась у деда в тайнике. Оригинал она, как и обещала, положила в его гроб. — Моя фамилия Попкова, я внучка Дмитрия. Помните его?

— Конечно. Он был моим рыцарем. Жизнью рисковал из-за меня… — Видя немой вопрос в глазах девушки, пояснила: — Навещал меня, больную тифом, пока сам не заразился.

— То есть вы его только маленьким помните?

— Он же уехал из Ташкента лет в девять?

— Да, но вернулся, когда был уже взрослым мужчиной. Сразу после первого землетрясения.

— Не знала, — покачала головой Фатима. — Он жив еще? — Алиса ответила отрицательно. — Я иногда его вспоминаю. И прадеда вашего. Это он сделал фотографию. — Фатима повертела ее в руке и процитировала слова Попкова-старшего. — У москвички две косички, у узбечки двадцать пять…

— Я забронировала номер именно в вашем отеле, потому что он называется «Фатима». Дед рассказывал о своей первой любви, и имя врезалось мне в память. Но хозяйкой его оказались вы, какое совпадение!

— Хозяин мой внук.

— А Лейла?

— Его дочь.

— Очень приятная девушка.

— А вот и она, легка на помине, — проговорила Фатима, увидев правнучку. Та вышла на крыльцо, чтобы позвать гостью и проводить ее до номера. Видно, решила не ждать выселения китайца, а открыть пустующий. — Рада была познакомиться, Алиса. И узнать, что Дима все же женился, хоть и уверял меня в том, что, если я не выйду за него, он останется холостяком.

— Можно будет еще с вами поговорить? — обратилась к ней Алиса. — Уж коль вы та самая Фатима, мне очень бы хотелось вместе с вами повспоминать деда. Он недавно умер, и мне его очень не хватает…

Она только кивнула в ответ. А когда девушка скрылась из виду, нахмурилась. Вспоминать о Дмитрии Попкове Фатима не желала, как и говорить о нем с его внучкой. Для нее он остался тем мальчишкой, который надел ей на палец кольцо из проволоки перед тем, как уехать в Москву. С ним она попрощалась в 1946-м! Взрослый же Дима, усатый, здоровенный, матерый, был намеренно забыт…

Как будто и не возвращался в Ташкент!