На нее было страшно смотреть!

Половина лица синяя, глаза красные, голова в бинтах, а из тонюсенькой шеи торчит трубка катетера.

— Бедняжка, — прошептала Фатима, не ожидавшая застать Тому в таком виде. Все говорили, что пациентка выглядит бодро, на деле же она походила на оживший труп. — Как ты, подруженька?

— Иду на поправку.

— А так и не скажешь. — Она подошла к кровати, присела на подготовленный медсестрой стул. На нем лежала подушечка, пусть и казенная. — Башка сильно болит?

— Гудит только, я же на уколах. — Она протянула руку, на которой уже не могли найти вен, поэтому и вводили лекарства в яремную на шее, чтобы дотронуться до Фатимы. Та перехватила ее кисть и сжала. — Спасибо, что пришла.

— Ты прости меня, Тома.

— Нет-нет, я не за этим тебя позвала.

— Пусть так. Все равно прости. Я, как старшая сестра, должна была проявить терпимость…

— Все, хватит! — прикрикнула на нее Тома. — Я устану через десять минут, поэтому не будем тратить драгоценное время на извинения. Мы обе хороши. — Она еще крепче взялась за ее руку. — Я перед тем, как без сознания свалиться, за машинку села, чтобы тебе письмо написать. Признательное. Поняла, что пора поделиться с тобой тайной, но озвучить ее трудно, а бумага, как говорится, все стерпит…

— Я слушаю.

— Твой бывший муж — отец моего Жоры.

Фатима выдернула свою кисть из руки Тамары, отпрянула.

— Но не осуждай меня раньше времени, лучше пожалей.

— За то, что ты от одиночества кинулась на мужа лучшей подруги, почти сестры? — процедила Фатима. — Ильяс тебе всегда нравился, я знаю. И ты не верила в то, что он сволочь. Защищала его, выгораживала…

— Потому что была наивной дурой, не разбирающейся в людях! Муж твой умел производить впечатление на людей.

— Особенно на старых дев.

— Не только. У него была куча любовниц, и ты это знаешь. Та же соседка по гаражу с «Жигулями», она изменяла своему супругу с твоим именно там. Говорила, что бегает проверять машину, а сама к Ильясу.

— Зачем ты мне о ней рассказываешь? О себе давай. Когда вы спутались?

— Ильяс меня изнасиловал, бестолковая! — прорычала Тома. — Вызвался свозить в Чирчик, на обратном пути остановил машину и стал домогаться. Я, естественно, отказала ему. Тогда он избил меня, а потом надругался. Как будто других баб ему было мало! — Она откинулась на подушку, тяжело задышала. — Я никому не рассказала о случившемся. В милицию, естественно, не заявила, чтобы не позорить тебя, твоих детей. И себя, конечно. А еще я боялась, что Димка-невидимка точно грохнет Ильяса, если узнает, что он натворил. Ты права, мы были большими друзьями. Пожалуй, ближе его у меня была только ты.

— Боже мой, какой кошмар, — прошептала Фатима. — Мой супруг был еще и насильником.

— И я ненавидела Ильяса как никого другого. Поэтому, когда он сдох, плюнула на его могилу.

— Он надругался над тобой незадолго до гибели?

— За полторы недели. Я на похороны пришла с замазанным синяком и трещиной в ребре.

— Когда ты узнала, что беременна?

— Подозревать начала совсем скоро. Грудь распухла, стало по утрам подташнивать. Но я не хотела получать подтверждение своим догадкам и тянула до последнего. Только в пять месяцев, когда уже живот нельзя была замаскировать одеждой, я пошла в женскую консультацию.

— Об аборте не думала?

— Грех это. Но и носить ребенка от насильника было невыносимо. Поэтому я с собой чуть не покончила.

— А это не грех? — возмутилась Фатима.

— Еще больший, знаю. Но такое отчаяние накатило, что хоть в петлю… — Она зажмурилась, вспомнив об этом. — Хороший парень меня спас. Азизом зовут. Он сын Мустафы, с которым Димка дружил. Он меня, избитую, нашел на остановке, на которой Ильяс меня выбросил, и домой привел, потом навещал иногда. Явился и в тот день отчаяния. По глазам будто понял, что со мной, и долго не уходил. Сидел и сидел, да все о себе рассказывал.

Моряком Азиз мечтал стать с детства. Причем Балтийского флота. Но мать его, младшенького, от себя не отпускала. Да и учился он неважно, так что все равно не прошел бы по конкурсу. Значит, придется по стопам отца и брата идти, на рынке Чорсу ключи делать или керамикой торговать. А это не по его душе занятие! — Тома облизнула губы, ей хотелось пить, но она терпела. — Он говорил и говорил, как будто убаюкивал. А в конце сообщил мне, что пристроили его на днях в обжорный ряд чистильщиком овощей. Работа тяжелая, неблагодарная. Но она позволяет Азизу учиться новому, а именно: приготовлению плова. «Я стану лучшим на Чорсу ошпазом! — сказал парень. — Теперь у меня такая мечта!» И так он меня вдохновил этим, что я дала себе клятву стать лучшей матерью для своего чада. И не важно, кто его отец. Мой ребенок вырастет непохожим на него, потому что я окружу его любовью и заботой.

— Ты сдержала клятву.

— Теперь ты понимаешь, почему я противилась отношениям Георгия и Лейлы? Они близкие родственники, таким нельзя жениться и заводить детей.

— Ты ошибаешься, подруженька, — мягко возразила Фатима. — Им можно.

— Чего ты несешь? Сын и правнучка Ильяса не пара друг другу.

— Теперь пришла моя очередь делиться тайной… — Ох, как тяжело было это делать! — Я родила своего старшенького Руслана не от Ильяса. И ты, наверное, уже догадываешься, кто его настоящий отец.

Проговорив это, Фатима унеслась воспоминаниями в тот далекий день, когда состоялась ее свадьба.

…Она была очень хороша, хоть и чрезмерно бледна. Жених, наоборот, — лицом красен, а все из-за вина. Отец Фатимы споил зятя, подливая и подливая ему портвейна.

— Отказываешься? Значит, не уважаешь, — твердил он, отмахиваясь и от жены, и от дочери. Те пытались не дать бывалому пьянице превратить Ильяса в этот знаменательный день в свою копию. В обычной жизни тот практически не употреблял, разве что на банкетах опрокидывал в себя пару стопок, но на собственной свадьбе, опять же по уверениям тестя, грех не выпить. — Еще по одной, и я разрешу называть себя ата, то есть «папа».

Под конец вечера Ильяс едва держался на ногах. Ата же, хоть и утратил способность говорить членораздельно, отправился к друзьям продолжать празднование. Мама с сестрой тоже домой не пошли, чтобы дать молодым возможность побыть наедине: остались ночевать у друзей. Фатима привела мужа в «любовное гнездышко», раздела, уложила. Думала, уснет, но нет:

— Моя прекрасная женушка, иди ко мне, — позвал ее Ильяс, отбросив одеяло. Фатима оставляла на нем трусы и майку, но предстал он перед ней абсолютно голым. Она зажмурилась. — Стесняться нечего, мы с тобой теперь каждую ночь будем видеть друг друга голенькими…

— Угомонись, Ильяс, ты пьян.

— Я пьян, но неугомонен, — хихикнул он. — Раздевайся.

— При тебе я этого делать не стану.

— Можешь разоблачиться в соседней комнате и даже оставить на себе рубаху. Но ты обязана разделить со мной ложе, женщина, — его тон изменился, стал повелительным. — Сегодня наша первая брачная ночь, и я получу свое.

Фатима убежала в соседнюю комнату. Раздевалась она медленно, оттягивая момент возвращения — надеялась, что муж уснет…

И опять зря!

— Не дрожи ты так, женушка, — проговорил Ильяс пьяно. Его как будто еще больше развезло. — Я буду осторожно срывать твой цветочек.

А она дрожала. Как в раннем детстве, когда они жили в кишлаке среди пустыни и продрогшая Фатима забиралась в кровать с пониманием того, что в ней ей станет еще холоднее, а впереди вся ночь.

— Я жду.

Что ей оставалось? Только подчиниться. Слово мужа — закон.

Едва Фатима оказалась в кровати рядом с ним, Ильяс принялся слюняво ее целовать. От него несло вином и редькой, а еще потом и курдючным жиром от рук. Перед тем как возлечь на супружеское ложе, он не подумал сполоснуться.

Не прошло и минуты, как Ильяс взобрался на Фатиму. Она приготовилась к боли, но ничего не почувствовала. Пьяный муж не нашел нужного пути к ее цветочку, попыхтел, поелозил, да и скатился, чтобы, наконец, отключиться. Когда комната наполнилась звуками его раскатистого храпа, Фатима выбралась из кровати. Приподняв подол рубахи, посмотрела на себя и еще раз убедилась в том, что ничего не произошло. Значит, она все еще невинна!

Быстро обмывшись из кувшина, она накинула халат, ноги сунула в тапки и выбежала на улицу. До дома Валентина шла огородами, зная, где в изгороди проплешины, через которые она, худышка, запросто пролезет.

Ильяс звал на свадьбу начальника. Естественно, звал! Но Попков вежливо ему отказал, не объяснив причины. Секретарь, естественно, обиделся. Но когда получил внеочередную премию, выписанную ему лично Попковым, успокоился.

Фатима знала, почему Валентин пропустил свадьбу, и была ему за это благодарна. Неизвестно, чем бы все закончилось, окажись он за столом. Невеста и так пару раз порывалась сбежать, но смогла с собою справиться.

— Не прогоняйте меня! — выпалила она, ввалившись в дом Попкова. Он, как почти все на махалля, не запирался. — Прошу, позвольте побыть с вами хотя бы немного!

Валентин, одетый в брюки и рубаху, судя по всему, недавно вернулся с завода. Он курил и пил крепкий чай, сидя на диване с газетой. Явление Фатимы его шокировало.

— Ты что творишь, девочка? — начал выговаривать ей Валентин. — Среди ночи врываешься в дом к мужчине, оставив своего законного супруга одного? У вас первая брачная ночь, а ты…

— А я пришла к вам, потому что люблю.

— Немедленно уходи. Возвращайся к мужу.

— Ильяс спит мертвецким сном, поэтому я здесь.

— Не заставляй меня применять силу.

Фатима не двинулась с места. А когда Валентин подошел, чтобы вытолкать ее за дверь, юрким зверьком взобралась по его телу, обхватила шею руками, прилипла к нему, не оторвать.

— Станьте моим первым мужчиной, прошу, — шептала она, покрывая неумелыми поцелуями колючую шею Валентина. — Обещаю, я больше не потревожу вас.

Он пытался ее сбросить. Но не желая причинить боль, делал это аккуратно, и Фатиме удалось удержаться. Когда он отрывал одну ее руку, она крепче вцеплялась второй, разжимал одну ногу, вторая обвивала его талию, точно лиана…

И Валентин сдался! А если точнее, его плоть. Она, как известно, слаба. Духом он пал сразу после этого и позволил себе то, что запрещал долгие месяцы разлуки с женой: он возжелал другую женщину. Юную, красивую, пылкую, податливую, влюбленную!

Фатима почувствовала сначала его смирение, а потом возбуждение. Теперь Валентин не уклонялся от поцелуев, а сам искал ее губы. Не она цеплялась за него — он ее держал. Она хотела его, но без всякого понимания того, что произойдет, когда они обнажатся, он же знал, как все будет, и смаковал каждую деталь в воображении.

Когда Валентин понес ее в комнату, Фатима уже была раздета. Он скинул с нее халат, а она с себя рубаху. Не испытывая ни капли стыда, девушка предстала перед ним полностью обнаженной. Валентин тоже стянул с себя одежду, и она не отвернулась.

— Я люблю вас, — снова прошептала она, по-прежнему обращаясь к Попкову на «вы». Говорила на узбекском языке, которого тот так и не выучил. — До последнего вздоха.

…Домой она вернулась до рассвета. Ильяс спал на том же боку, и Фатима подлезла под него. Ее губы еще хранили вкус поцелуев Валентина, а лоно хоть и побаливало после секса, но и пульсировало от желания. Фатиме хотелось любить Валентина еще и еще, но пришлось остановиться. С мыслями о нем она уснула.

Пробудились супруги друг за другом. Ильяс плохо помнил вчерашнее. Фатима этим воспользовалась и рассказала о нескольких актах любви, что они совершили.

— Я помню только один, — нахмурился муж.

— Очень жаль, потому что у меня все болит, и в ближайшие дни я не смогу заниматься сексом. — Пусть тело еще какое-то время хранит на себе следы прикосновений Валентина. — Ты вел себя как ненасытное животное.

Гордо усмехнувшись, Ильяс потребовал чаю в постель, супа в постель, газет в постель, после чего сообщил, что этот день он намеревался провести в постели с женой, но если она отказывается от занятий сексом, он и один прекрасно проведет время…

— Ты уверена, что Руслан — сын Попкова, а не Шамутдинова? — спросила Тома, выслушав рассказ подруги. — Ты ведь не могла отказывать мужу вечно.

— Через неделю он взобрался на меня вновь. И это было так же ужасно, как и в первый раз. Но он был трезвым, поэтому нашел дорогу к уже сорванному цветочку.

— Вот и я об этом.

— Я чувствовала, что ношу сына Валентина. И боялась, как бы он не родился его копией. Но Русик в меня пошел. Зато его сын…

— Рустем? А что с ним?

— Неужели ты не замечала его полного сходства с Димкой-невидимкой? — Тома пожала плечами. Она мало с Рустемом контактировала и не рассматривала его — чужие дети (и внуки) ей были мало интересны. Только свой сынок! — Гены Попкова в нашем случае передались через поколение.

— Значит, я могу дать добро на брак Георгия с Лейлой, — вынесла вердикт Тамара. — И сообщу сыну об этом в скором времени.

— Не торопись. Может, им и не стоит быть вместе?

— Если так, не я этому союзу помешаю. — Тома совсем вымоталась, пока вела диалог с подругой. Но и та выглядела изможденной. — Отдохнуть нам надо после таких откровений. Поспать.

— Да, поеду я. — Фатима с трудом поднялась со стула, не только опираясь на трость, но и держась за поручень кровати. — Который день сама не своя.

— Болит что-то?

— Как ни странно, нет. Мне маетно, неспокойно. Мир замирает, и я вместе с ним…

Тома не поняла последней фразы, но не стала просить пояснений. Ее глаза закрывались.

— Спи спокойно, подруженька, — услышала она голос Фатимы, а затем почувствовала прикосновение ее сухих губ к щеке. — Дай бог, еще увидимся.

Застучала трость, из коридора донеслись голоса и запах жареной моркови, это в столовой готовили ужин для пациентов. Тома, давно отказавшаяся от нормальной пищи в пользу пюре для малышей, почувствовала голод. Впервые за много лет. А еще ей захотелось сесть за машинку, чтобы написать роман о двух познакомившихся во время войны подругах, об их отношениях, тайнах, надеждах. Она и название ему придумала, но оно улетучилось из памяти, едва Тамара погрузилась в сон.