Сил совсем не осталось…

Ни на лишние движения или разговоры — на жизнь.

Фатима, вернувшись из больницы, отказалась и от еды, и от воды. Она забралась на свою скрипучую койку-подружку, дала внучке разуть себя и укрыть одеялом и жестом приказала оставить ее.

Смежив веки, Фатима отдалась черноте. И тишине, которая неожиданно воцарилась в доме (даже часы перестали тикать, потому что встали). Исчезли и запахи. И лишь одни только воспоминания не давали старой женщине раствориться в безмятежности…

Она на самом деле вешала занавески в тот день! Радуясь тому, что дома никого, Фатима занималась бытовыми делами. Она стирала, убирала, гладила, и эти занятия не были в тягость. Они позволяли концентрироваться на мыслях о важном. Фатима думала, а руки делали.

— Я не ждала тебя так рано, — сказала она вернувшемуся домой мужу. — Поэтому ужин пока не готов.

— У тебя вечно что-нибудь не готово, — раздраженно ответил он.

Фатима бесила его в последний год больше, чем раньше. Все из-за того, что ему приходилось сдерживаться и не пускать в ход кулаки. Лупить жену он не перестал, даже когда Попков ему пригрозил расправой, просто бил легче и по тем местам, которых не видно. Но когда старший сын привел в дом молодую супругу, ситуация изменилась. При посторонних Ильяс держал марку.

— Тебе опять какая-то женщина звонила, — сказала Фатима. — Представилась секретаршей, но я-то знаю голос твоей Нелли.

— Нелли на больничном, ей замену прислали, — легко соврал он. — Я есть хочу.

— Подожди минут пять, я закончу и приготовлю что-нибудь.

— Есть я хочу сейчас! — заорал он и пнул стремянку, на которой Фатима стояла. Она упала, больно ударившись бедром и локтем. Это подняло Ильясу настроение, но недостаточно, поэтому он еще и в живот жену ударил.

— Как же я тебя ненавижу, — простонала она. — Когда же ты, наконец, уйдешь от меня к какой-нибудь из своих баб?

— Не дождешься.

— Серьезно, Ильяс, давай разведемся, — взмолилась Фатима, поднявшись с пола. — Сколько можно мучить друг друга?

— Не переоценивай себя. Это я мучаю тебя, а ты меня просто бесишь. Но это придает остроты нашему браку.

— Будь проклят тот день, когда я согласилась на него.

— А что тебе оставалось? Любименький твой занят был. Да и плевал он на тебя с высокой колокольни! — Ильяс взял ее за грудки, притянул к себе. — Что вылупилась? Думала, я не догадывался о твоих неземных чувствах к моему начальнику?

— Если бы догадывался, не сдержал бы в себе подозрения!

— Плохо ты меня знаешь, женушка. Но, признаю, не сразу я тебя раскусил. Ты себя выдала, когда на сносях была. Беременные бабы из-за гормонов становятся слишком несдержанными, и ты выдавала себя то взглядами, то вздохами, то идиотской улыбочкой. Мы тогда в ваш дом переехали, потому что твой отец умер, и Попков часто тебе на глаза попадался… А ты на мои!

— Да, я любила Валентина, — не сдержалась Фатима. Но употребила прошедшее время, хотя ее чувства к нему никуда не делись. — Но тебе я была хорошей женой.

— Терпеливой, ты хотела сказать? Все сносила. Но я-то от тебя другого ждал — взаимности.

— Неужели ты любил меня?

— Иначе не женился бы. Думаешь, лучше тебя не нашлось бы невесты? Да я мог выбрать кого угодно, хоть дочку кого-то из заводского начальства, хоть ударницу соцтруда, хоть комсомолку-активистку. Но я влюбился в полуграмотную дочку алкаша!

— Но теперь твои чувства иссякли, так отпусти меня.

— Нет, милая женушка, ты моя до самой смерти. — Ильяс глумливо улыбался, а хватка его становилась все крепче. — Кстати, о ней. Из-за тебя Попков умер так рано, а мог бы и сына вырастить, и внуков понянчить.

— Я не понимаю.

— Это я писал на него доносы. Я! — и, оттолкнув жену, стукнул себя двумя кулаками в грудь. — Потому что ненавидел всей душой и хотел, чтоб он убрался с глаз моих и твоих.

— Как ты мог? Валентин столько для тебя делал… Продвигал тебя, выбивал повышение! Ты ж только благодаря ему в партию вступил…

— Он был как кость в горле для многих. Слишком принципиальный, правильный. Попкова и без меня бы свалили. Но я помог.

— Предатель! — прокричала Фатима с ненавистью. — Подлец. Сволочь!

— Аблах, — подсказал он. — Негодяй, мерзавец.

— Я тебя ненавижу…

— Знаю, — просто ответил Ильяс. — Ужин можешь не готовить, я в гараж. Там и заночую.

И ушел, оставив Фатиму наедине с ее ненавистью.

…Ильяс был так зол, что у него тряслись руки. Отвертка из них выпадала, и закрутить болт никак не получалось. Выругавшись, он отбросил ее. Стянул перчатки, швырнул их на пол гаража и шумно выдохнул. Надо успокоиться!

В последнее время он выходил из себя особенно часто. Что это? Неудовлетворенность жизнью? Годами копившаяся усталость? Внутренние терзания? Скорее, все вместе. Гнев переполнял Ильяса, и он не знал, как с ним бороться. Было время, когда его спасал ни к чему не обязывающий секс, но тот ему надоел. Алкоголь тоже не помогал, он делал его только злее. Да и не любил Ильяс спиртного. Сигареты же вообще ненавидел, его от дыма тошнило, поэтому успокоительный перекур так же исключался.

Отрывался Ильяс Шамутдинов на подчиненных. Как они сами говорили, пил из них кровь. И до поры все терпели, но один взбрыкнул. Молодой, горячий, наивный, он верил в торжество справедливости, а когда понял, что жизнь не сказка, принялся начальнику грозить. Но тот лишь посмеялся над ним. Счеты с Ильясом свести многие хотели, у всех оказалась кишка тонка.

Осознав, что является предметом ненависти сразу нескольких человек, он немного успокоился. Отрицательным героем быть нелегко, но он с этой ролью справляется.

Подобрав перчатки, Ильяс натянул их, намереваясь вернуться к прерванному занятию, как дверь гаража скрипнула. Он обернулся.

— Чего тебе надо? — спросил он хмуро. — Вали отсюда!

И потянулся за отверткой, не догадываясь о том, что его пришли убивать!

…Но и Фатима тогда не догадывалась, что пришла его убивать. Она собиралась довести разговор до конца и поставить точку. Не только в нем — в их отношениях.

— Завтра я подам на развод, знай это, — сказала она. — Ни дня я больше не проживу с тобой, мерзавец.

— Куда ты денешься? У нас дети, внуки скоро пойдут. Мы семья.

— Я заберу дочь и съеду. А мальчики уже взрослые, они сами решат, чью сторону выбрать.

— Хватит нести чушь, — снова начал закипать Ильяс. — Я не отпущу тебя.

— Ты мне не хозяин.

— Я твой муж по государственному и божьему закону. Мы не только зарегистрировались в загсе, но и через никах прошли. Между прочим, по воле твоего отца, я был против этого, но он не воспринимал брак, не одобренный Аллахом…

— Отца моего не приплетай! И Аллаха не поминай, безбожник. Я все равно разведусь с тобой, и никто этому не помешает: ни шариатский, ни советский суд.

Ильяс двинулся к ней, глаза были сужены. Это не предвещало ничего хорошего.

— Не подходи ко мне! — выкрикнула она и схватила отвертку, которой Ильяс так и не смог закрутить болт.

— Ой, как страшно, — издевательски засмеялся он. — Я выбью ее из твоей руки одним ударом. А потом тебе зубы все пересчитаю и скажу, что ты неудачно упала со стремянки, когда занавески вешала.

— Не посмеешь.

— Думаешь, я боюсь твоего дружочка Димку Попкова? Плевать я на него хотел! Управу и на него найду, коль на его влиятельного папашу смог. — Ильяс все же приблизился к ней, но не вплотную. — А хочешь ВСЮ правду? Расскажу, коль пошла такая пьянка… — Он держал паузу, вцепившись взглядом в лицо жены. Не хотел пропустить ни единой ее эмоции. — Попков-старший не сам застрелился, я ему помог. Явился в его кабинет в момент, когда Валентин пистолет из сейфа доставал. Домой его унести хотел, зная, что дни его, как начальника, сочтены. Вынул его из коробки, мне показал. А я возьми, схвати его руку, с зажатым в ней пистолетом да поднеси к виску. Секунда — выстрел, и Попков падает лицом в стол. Тюбетейка слетела, даже не испачкалась. Ее потом семье вместе с остальными вещами почтой отправили, а его самого самолетом в цинковом гробу!

— Нет, я не верю… Ты это выдумал, чтоб меня ранить.

— Я это рассказал тебе, чтобы ты поняла, на что я способен. Сопернику жизни не дал, а тебе и подавно. Посмеешь уйти — убью!

Это были его последние слова. Фатима с холодной яростью и невероятной силой воткнула в шею мужа отвертку. Она прошла насквозь, и кровь хлынула из двух отверстий, а потом, когда острие было выдернуто из раны, пошла и горлом.

Ильяс осел на земляной пол. Он умер не сразу, и Фатима стояла над ним, ожидая, когда его глаза остекленеют. Едва из них ушла жизнь, она подняла одну из перчаток, та свалилась с руки мужа, и вытерла орудие убийства. Сделала это машинально, не думая ни о каких последствиях. Она вообще ни о чем не думала! Голова была пустой, в ней что-то звенело. Потом оказалось, что звук доносится извне. Это закрывался железнодорожный переезд, находящийся в километре от гаражного кооператива.

Фатима вышла из гаража и побрела прочь. Отвертку она выкинула по пути, швырнув за угол. Она не знала, что там стоит мотоцикл, и предмет, которым она убила мужа, попал в его люльку, а в ней — ящик с инструментом. Если б горел хоть один фонарь, она бы это увидела, но передвигаться приходилось в темноте, и Фатима едва не заблудилась…

— Мама? — услышала она удивленный голос. — Ты что тут делаешь?

Она подняла голову и увидела Руслана.

— А ты?

— Мопед чинить приехал. — Тот был под ним, и на свет его фонарика Фатима и вышла. — Он через раз заводится. — Сын всматривался в лицо матери с недоумением, что-то в нем было не то. — А от родственничков я раньше времени сбежал, потому что они меня бесят. Святоши. Не нравится им, видите ли, что я в мечеть не хожу…

— Поехали домой, сынок, — прервала его Фатима.

— Но мне нужно мотор перебрать.

— Потом. — И покачнулась. — Сейчас домой…

Сын подбежал, поддержал. Да так сильно схватил за талию, что Фатима застонала.

— Он опять за старое принялся? — помрачнел Руслан.

— Я со стремянки упала, когда занавески вешала.

— Тебе в больницу надо, мама.

— Да, ты прав. Поедем туда.

— Удержишься на мопеде?

— Я постараюсь.

— Главное, чтоб завелся…

Тогда он не понял, что случилось незадолго до того, как он увидел мать. И не догадывался, что его отец в этот момент был мертв. Все встало на свои места утром, когда им позвонили из милиции и сообщили о гибели Ильяса.

— Это Дмитрий Попков с отцом поквитался! — поднял крик Руслан. — Он давно грозил ему расправой!

И не уставал повторять об этом, желая отвести подозрения от матери. Он и туфли ее, покрытые грязью с примесью мазута, выкинул. А с плаща вывел крохотные пятна крови. Руслан не отходил от Фатимы, боясь, что она не выдержит и во всем признается. А когда за убийство посадили обиженного Ильясом шофера, увез ее, а заодно и всю семью, подальше от Ташкента. Теперь он стал ее главой, как старший, и забота о близких — его основная задача…

— Я так виновата, — прошептала Фатима, вынырнув сначала из воспоминаний, потом из черноты. Открыв глаза, она обнаружила себя в комнате, на кровати, по спинке которой бежал проникший через окошко солнечный лучик. — Перед сыном Русланом, который покрывал меня всю свою жизнь и из-за этого, возможно, сломался. Перед Димкой, вынужденным уехать из любимого города. Но, главное, перед невинным парнем по имени Игорь, который отсидел вместо меня…

За окном послышались голоса. Фатима узнала один:

— Жаль, что ничего у нас не вышло, и доказать непричастность деда к убийству Шамутдинова не представляется возможным, — говорила Алиса Попкова.

— Я отдал копию дела дяде Игорю, — отвечал ей неизвестный мужчина. — Может, это как-то поможет? Ведь очевидно, что улик против Дмитрия Валентиновича никаких. Если бы сын Ильяса не трубил везде о том, что именно Попков убийца, не грозил ему кровной местью (что доказывает крепость его убеждения), не зародилась бы в мозгу Алены Ильиничны теория заговора.

— Если бы нашелся кто-то, кто смог ее опровергнуть…

— Мне кажется, бабушка поверила бы только Фатиме.

— Почему ей?

— Не знаю. Просто у меня такое предчувствие. Она ведь пыталась поговорить с вдовой, когда шел суд. Но та убегала от нее, как от чумы. И за твоего деда не вступилась. Бабушка решила, раз так, значит, Шамутдинова тоже его убийцей считает.

Слушая этот разговор, Фатима поднималась с кровати и медленно шла к окну. Каждое движение ей давалось с трудом, но она не останавливалась. Стоит сделать паузу, и она превратится в вечность…

— Вы специально этот разговор под моим окном затеяли?! — прокричала она, достигнув цели. Толкнув створку, Фатима выглянула во двор. Алиса со спутником стояли прямо за ограждением, отделяющим хозяйскую территорию от гостевой.

— Извините, что потревожили, мы не нарочно, — ответил ей очень смуглый парень с оттопыренным ухом.

— Так я тебе и поверила. — Фатима оперлась на подоконник, чтобы удержаться на ногах. — Бумага, ручка есть?

Алиса достала из гобеленовой сумки и то, и другое: блокнот в кожаной обложке с тиснением в виде узбекского орнамента и карандаш, вставленный в переплет. Сувенирная ерунда, продающаяся на рынке, в кои-то веки пригодилась.

— Уважаемый Игорь, — начала писать Фатима и проговаривать вслух все слова, что появлялись на бумаге, — мне очень жаль, что вас несправедливо осудили. Знаю, вы не виноваты. Но и Дмитрий Попков не убивал Ильяса. Это совершенно точно. Тот, кто это сделал, уже понес божье наказание…

— Вы знаете, кто это сделал? — поразилась Алиса.

Но Фатима оставила вопрос без ответа. Она торопилась дописать.

— Желаю вам, вашей сестре и всем родственникам всего доброго. — И из последних сил подписалась. — Фатима Шамутдинова.

Не слушая благодарностей, она бросила блокнот на стол, за которым завтракала, и закрыла окно. Осталось немного, только вернуться на кровать и закрыть глаза.

А вот и она, скрипучая подружка. Приняла Фатиму в свои объятия, став мягкой, как перина.

Глаза сами собой закрылись. Но не черноту увидела она, а свет. Он ласково манил за собой, обещая еще больший покой…

Абсолютный покой!

Фатима последовала за ним, сначала медленно, потом быстрее, пока не понеслась с космической скоростью туда, где на краю бесконечности ее ждали те, кого она любила и не забывала… До последнего вздоха!