Она обожала свою квартиру. Трехкомнатная сталинка с эркером была мечтой Тамары с самого детства. Тогда девочке едва исполнилось пять, и она жила еще не в Ташкенте, а в подмосковном Клину.

Ее родители разбились в вагоне сошедшего с рельсов поезда, а она чудом выжила. Коляска, в которой Тома лежала, была плетеной, наглухо застегнутой, даже окошечко закрывала сетка от комаров. При ударе она вылетела в окно и покатилась с насыпи. Малышка перепугалась, набила шишек, но серьезно не пострадала. Ее отвезли после осмотра в Дом малютки, поскольку никаких ее родственников найти не удалось.

В четыре с половиной года Тамара, очень для своих лет развитая девочка, поехала в Москву на конкурс самодеятельности среди воспитанников интернатов. Она читала стихотворение «Федорино горе» не только с выражением, но и с элементами актерской игры. Весь зал покатывался и аплодировал, когда она изображала кричащий самовар, бегущую и бренчащую сковороду и смеющиеся чашки. Получив приз зрительских симпатий, Тамара вернулась в Клин. Но ненадолго. Вскоре ее снова повезли в Москву, но уже на концерт. Выступала она все с тем же стихом. И опять искупалась в овациях. Но самым запоминающимся событием в жизни девочки стало приглашение к самому Корнею Чуковскому в гости. Автор «Федориного горя» оценил талант Томы, погладил ее по голове и одарил книгой с автографом.

— Я буду ее хранить как зеницу ока, — пообещала она ему. И не только это: — Когда я сама напишу книжку, то пришлю ее вам. Тоже с автографом.

Та встреча сильно на нее повлияла. Тома поняла не только, кем хочет стать, но и где мечтает жить. А именно: в квартире с эркером, построенной с одобрения товарища Сталина. Точно такой, как у Чуковского. В ней будут паркетные полы, потолки с лепниной, высоченные стеллажи с книгами, дубовый стол, а на нем — пишущая машинка с заправленным в нее листом. На ней Тамара будет печатать свои гениальные произведения.

Мечта ее сбылась. Но очень и очень не скоро. В эту сталинку она въехала в восемьдесят. Как думала, умирать, но Тамаре уже перевалило за девяносто. Она едва ходила, мучилась мигренями, ела одно лишь детское питание, потому что все другое ее лишенный желчного пузыря и части кишечника организм или не принимал, или не отдавал без боя, однако на тот свет не торопилась. Ей еще нужно было заклятую подружку пережить!

— Мамуль, ты почему не приняла на ночь таблетки? — услышала она голос сына и чертыхнулась про себя. Опять забыла! А ведь упаковка с лекарством лежит прямо возле кровати на тумбочке. А рядом с ней — наполненный водой стакан.

— Горечь у меня от них наутро, — ответила Тамара, умолчав о своей забывчивости.

— Все равно надо пить. — Сын подошел и поцеловал мать в макушку. — Вечером сам тебе дам.

Она посмотрела на Жору с гордостью. Какого мужчину воспитала! Одна, без чьей-либо помощи…

— Ты выбрала занавески? Пора заказывать, если хотим к Новому году освежить квартиру.

— Мне ни одна ткань не понравилась, — заявила Тамара Зурабовна. — Нужен бархат, сынок.

— Это старомодно, мамуль.

— Это шикарно. — В доме Корнея Ивановича Чуковского на всех окнах были портьеры из бархата, и ей нужны были только такие. Не в том Тома возрасте, чтобы гнаться за модой! Впрочем, она и в молодости за ней не следила. — Ты сегодня планируешь дома ужинать?

— Нет, я в ресторане, так что не беспокойся.

— Да мне в радость приготовить для тебя что-нибудь… Или тебе не нравится моя стряпня?

— Я ее обожаю.

Врал! Тома, как села на строгую диету, разучилась готовить. Не имея возможности пробовать, то пересаливала, то переваривала, то путала специи, но, как хорошая мать, продолжала кормить сына. И тот ел! Давился, но ел, потому что не мог ее обидеть.

Попив с мамой чаю, Георгий ушел на работу. Тома проводила его до двери и перекрестила на прощание. О детях она никогда не мечтала, но боженька лучше знал, кому что нужно для счастья, и послал ей сына. Жаль, она не сразу поняла, что незапланированная беременность — не наказание, а награда, многих ошибок могла бы избежать.

…Тамара попала в Ташкент восьмилетней девочкой. Ее детский дом эвакуировали из Клина незадолго до того, как его оккупировали немцы. На новом месте Тома долго не приживалась. Ее ужасали погода, условия, пища, люди… Особенно люди! Они казались ей дремучими, вонючими, жестокими. Последний ярлык девочка приклеила к местным, увидев, как они в Байрам режут барана. Она после этого сутки плакала, а еще трое отказывалась есть. Но никто, надо сказать, не пытался ее накормить насильно. Не хочешь, не ешь, другим больше достанется.

Все изменилось, когда у Тамары появилась возможность посещать городскую библиотеку. До этого она перечитала все книги, что смогла найти в школьной. Брала бы у соседей, но те не читали художественной литературы, тем более на русском. Разве что у Попковых имелись книги, но Димкины были примитивными, с минимумом текста и обилием картинок, у его отца — техническими, а у матери, как она сама говорила, сложными для детского восприятия. Тома ради интереса одну прихватила, чтобы за ночь проглотить и вернуть обратно, и открыла для себя Мопассана. Понятного, мудрого, совсем не пошлого.

Училась Тома отлично. Продолжала участвовать в конкурсах и ездить с концертами в колхозы. Стоя на грузовике среди хлопковых полей, она рассказывала историю Федоры, от которой убежала вся посуда. Не все трудяги понимали по-русски, но смеялись над кривляньями носатой девочки с обгоревшими до корок щеками и буйными кудрями «подсолнечного» цвета. Эти ей уже нравились. Казались открытыми и добродушными. А еще они пахли по-другому.

В Москву Тамара вместе с остальными не вернулась по одной причине: ее удочерили. Это сделала заведующая библиотекой, немолодая, интеллигентная и потрясающе начитанная женщина. Она тоже баловалась сочинительством, но отдавала предпочтение стихам. Девочка думала, что та видит в ней себя, маленькую, и желает помочь сиротке.

— Ты чего расселась? — первое, что услышала Тома, когда уже на правах приемной дочери заселилась в комнату библиотекарши. Та жила в многолюдной коммуналке.

— Читаю. — И продемонстрировала книгу, снятую с полки.

— Читать будешь после того, как уберешься. Пыли смотри сколько!

Да, пыль лежала везде: на подоконниках, мебели, посуде, тех же книгах. Ею пропахли занавески и покрывала. Было ощущение, что в комнате не убирались несколько лет.

Тамара возражать не стала, взялась за ведра и тряпки и принялась за уборку. Продлилась она несколько дней, поскольку грязи накопилось немерено, а помощи ждать было неоткуда.

— У меня больная спина, — заявляла приемная мать. — И аллергия на пыль.

— Странно, что ты не умерла от удушья, ночуя здесь.

— Не ты, а вы! — прикрикнула та и хлестнула Тому по губам газетой. — Я требую к себе уважения!

Она только и делала, что требовала. И от Томы, и от подчиненных, и от государства. Ее, благодетельницу, все обязаны были уважать, а райком должен был выдать ордер на отдельную квартиру, ведь теперь она не одинокая предпенсионерка, а мать!

Когда стало ясно, что нового жилья не видать, библиотекарша рассердилась. Естественно, на Тому. И стала не только нагружать ее домашними делами, но и отправлять на каникулах в трудовые лагеря. Деньгами детям не платили, зато кормили и выдавали талоны, что тоже неплохо.

До тринадцати лет Тома дотянула рядом с мамашей, а после переехала в Бухару, чтобы учиться там в библиотечном техникуме. В Ташкент она вернулась уже специалистом, но устроилась не в центральную городскую, а в детскую. И в коммуналку не вернулась, поселилась в том же доме, где переживала эвакуацию. Женщину, которая ее удочерила, Тамара видела несколько раз, но издали (намеренно избегала контакта), крайне редко ее вспоминала, однако, когда та умерла, похороны ей организовала.

В двадцать два Тамара поступила на журфак. Училась заочно, работала. В газету «Труд» ее взяли еще до того, как она получила диплом. Тома писала статьи о передовиках производства, матерях-героинях, доблестных пожарных и агрономах-новаторах. Могла бы добиться на этом поприще больших высот, но запятнала комсомольскую честь, купив на рынке запрещенную литературу, а именно «Собачье сердце» Булгакова. Был милицейский рейд, сотрудники охотились на продавцов самиздата, а поймали еще и покупательницу.

Пришлось ей снова возвращаться в библиотеку.

Чуковский умер в 1969 году, так и не получив от Тамары книги с автографом. Но она написала ее, и не одну. Вот только издали их много позже, когда Союз развалился. И поскольку никто из советских граждан и предположить не мог, что такое случится, Тома писала «в стол». Не ради славы или денег, а для себя. Сочиняя истории о грузинской княжне при дворе российского императора, она перемещалась в другой мир, где не товарищи и гражданки, а дамы и кавалеры, где не субботники и пятилетки за три года, а балы и скачки, где люди не ячейку общества создают, а объединяются в союз ради продолжения благородного рода, но обязательно по любви…

В воображаемом мире Тамары именно любовь правила всем, даже императорской семьей! Но романы ее были не только романтическими, но и эротическими. Девственную писательницу обуревали страсти. Она мечтала не только о жарких объятиях и поцелуях, но и о том, о чем имела весьма отдаленное представление. Секс представлялся ей чем-то необузданным, обжигающим, бесконечно долгим и мучительно прекрасным. Ее герои занимались им с вечера до утра, но как именно, Тома только догадывалась. Технический момент соития был ей в теории знаком, но как он происходит на практике, она не представляла. Вставлять ключик в замочную скважину, это понятно, но что дальше? Поворачивать его? И тогда шкатулка с удовольствием откроется?

Жаль, не купила в свое время у торговцев запрещенной литературой «Камасутру» с картинками! Была бы более подкованной. Но в принципе ее фантазии для эротических романов вполне хватало. А когда их все же взялись выпустить, редактор лично постельные сцены дописала. Чтоб было погорячее!

В конце девяностых Тамара отправила свои тексты в московское издательство. Девять папок с отпечатанным на машинке текстом. Доставила их дочка подруги, работающая в издательстве рекламщиком, передала главному редактору. Тот романы оценил и принял к печати. Хотел с Тамарой долгосрочный контракт заключить, но та утратила способность к писательству. Ту будто боженька отобрал сразу после родов. Даже сказок для Жоры она сама сочинить не могла, чужие ему читала. Но особенно он любил стихотворение «Федорино горе» и тоже выступал с ним на концертах самодеятельности.

Своими романами Тома тогда хорошо заработала. Была бы грамотнее, до сих пор бы имела копеечку с продаж, потому что их больше десятка раз переиздавали. Деньги, что она получила за свой писательский труд, пошли в дело, которое начал Георгий. Точнее, если бы не они, не начал бы. Мама помогла, но дальше он справлялся сам. И в соседний Туркменистан переехал по собственной инициативе. Тома не возражала, но неделями в подушку плакала. Как она без сыночка?

— Молодец, что оторвала его от груди, — хвалила ее подруга, теперь уже заклятая. — Жорик и так от тебя слишком зависим. Ему тридцать, а он нет-нет, да мамкину сиську попросит.

Уехал Жорочка. Но, на мамино счастье, вернулся! Через пятнадцать лет, и все же…

А до этого квартиру мечты ей купил, ремонт в ней сделал, прислугу нанял. Сам только почти не навещал. Хорошо, болячки одолевать начали. Одна за другую цеплялась, и Тома чахла. Тогда-то Жора и вернулся (она ни в какую переезжать к нему не соглашалась), чтобы в маму новую жизнь вдохнуть.

— И я воспряла! — торжественно изрекала она, рассказывая свою медицинскую историю новому врачу. Его тоже сынок ей нашел. По положительным отзывам в интернете. Замечательный доктор, только дорогой.

Вспомнив о нем, Тамара подошла к холодильнику и сняла с дверки пузырек с желтыми капсулами. После завтрака ей велели пить именно их? Или другие, полосатые? Опять забыла! На всякий случай проглотив и ту, и другую пилюлю, Тома уселась перед телевизором, по которому через десять минут начнут показывать документальный сериал о придворных страстях. Сегодня обещали рассказать о тех, что кипели в Версальском дворце при Людовике XVII.

В ожидании начала Тамара смотрела на портрет, висящий на стене. На нем она с сыном в одеждах той же эпохи. Ее прихоть, исполненная художником. Он писал картину по фото, сделанному в восьмидесятом. На нем Тома в кримпленовом платье, а Жора в футболке с олимпийским мишкой. В таких шмотках и на семейный портрет? Увольте!

— Хорошо хоть не в рыцарских доспехах, — пробормотал Жора, когда увидел конечный результат. — Одно непонятно, почему я кудрявый? — Его волосы не были ни рыжими, ни волнистыми, не то, что на портрете.

— Я попросила сделать нас более похожими друг на друга. К тому же, если б нас, матерей, тогда не заставляли всех детей стричь одинаково коротко, твои бы вились.

— Жаль, не осталось папиных фотографий. Могли бы и его на портрет поместить.

— Он не успел стать членом нашей семьи. Так что ему тут не место.

Тома скрывала от сына имя отца. Говорила, что он погиб при строительстве гостиницы «Узбекистан». Работал кровельщиком и упал с высоты. О своей беременности Тома в этот момент не знала, она была на самом малом сроке.

— Почему ты не рассказываешь правду? — спрашивала у нее подруга. — Не только Жоре, но и мне? У тебя ведь никого не было, и такое ощущение, что ты родила от святого духа.

Но Тамара продолжала молчать. Как она забеременела, касалось только ее и никого более.

…На экране появилась заставка фильма. Тамара приготовилась откинуться в кресле (оно раскладывалось удобнейшим образом), как по квартире разнеслась трель дверного звонка.

— Я сегодня кого-то жду? — у самой себя спросила она. — Массажистка была вчера, у уборщицы свой ключ, а новый почтальон не приносит корреспонденцию лично, а кладет ее в ящик…

Звонок повторился. Пришлось вставать с кресла и ковылять в прихожую.

— Иду, иду! — прокричала Тамара. — Перестаньте трезвонить!

Она открыла дверь, не глянув в глазок. Этому была причина — до него хозяйка не дотягивалась. Но не переносить же его, портя дверь, которая не менялась со сталинских времен, а только реставрировалась.

— Привет, подруженька.

— Здорово, коль не шутишь.

Этими приветствиями они обменивались десятки лет, но перестали, когда поругались три с лишним года назад.

— Пригласишь войти? — спросила Фатима. В пух и прах разодетая, она стояла на пороге, опираясь на трость.

— Милости прошу.

Заклятая подружка зашла в квартиру, осмотрелась.

— Портьеры так и не поменяла? — Тамара вешала их не только на окна, но и над основным проходом. За ним коридор, разветвляющийся надвое, а дальше комнаты, в одной из которых спал Жора, а во второй был его кабинет. Сама же Тамара обитала в гостиной с эркером, отгородив кровать ширмой.

— К Новому году сделаем, — ответила она и пригласила незваную гостью в свои покои.

Когда Фатима достигла дивана, на котором когда-то у нее была своя подушка под спину (теперь она пылилась на антресолях), Тома принялась ее рассматривать.

— Поправилась ты, подруженька, — отметила она. — Щеки наела.

— Зато морщин меньше.

— Лишний вес в твоем возрасте противопоказан.

— Поэтому ты довела себя до дистрофии? Сейчас дуну — улетишь.

Они обе утрировали. Тамара была худой, это правда, но не изможденной.

А Фатима чуть округлилась лицом, и это на самом деле ее молодило.

— Чего приперлась? Неужели извиниться надумала?

— Не дождешься. В нашей ссоре виновата только ты.

— Так это я тебя обзывала маразматичкой и чокнутой писакой?

— Ты вынудила меня! — Фатима стукнула тростью об пол. — Указала на дверь! Выгнала ту, чья семья тебя, как родную, в своем доме привечала, от любых невзгод оберегала! Не только в войну, но и после, когда ты к злобной мачехе возвращаться не хотела, мы тебя снова приняли!

— Ты здесь при чем? Мать твоя меня приняла, а ты тогда с мужем в квартире жила. И, между прочим, я ей во всем помогала, а ты на часок только забегала, проведывала.

Фатима приготовила контраргумент, но удержала его при себе. Сцепила губы, чтобы смолчать, и шумно выдохнула через нос.

— Я пришла не ругаться, — проговорила она, успокоившись. — Но и не извиняться. Дружба наша кончена, этого не исправить.

— Согласна.

— Димка-невидимка умер. — Они так называли Попкова-младшего, потому что он, ребенком, вечно прятался в их доме, чтобы его раньше времени не отправили в свой. Все из-за Фатимы, в которую был без памяти влюблен! — Или ты знаешь об этом?

— Откуда?

— Не удивилась бы, узнав, что вы поддерживаете связь… Ведь ты очень скрытная!

— Он ни разу мне не написал за эти десятилетия. Но откуда о его смерти узнала ты?

— Его внучка приехала в Ташкент. И привезла прах деда. Не хочешь поприсутствовать на церемонии прощания?

— Когда она состоится?

— Без понятия. Но прах уже переложен из колбы в кувшин. — Видя недоумение на лице Томы, заклятая подруга пояснила: — Девочка живет у нас, и я видела ее возню… — И на одном дыхании выпалила: — А еще заходила в ее номер!

— В ее отсутствие, надеюсь?

— Естественно. Лейла уборку делала, а тут и я. Стало любопытно, зачем внучка приехала, почему именно в «Фатиме» остановилась…

— Могла бы спросить.

— Не знаю я, как говорить с девочкой о Димке. Что можно, что нельзя. Виновата я перед ним, не хочу и его память осквернить.

— Ты о чем сейчас?

Фатима не ответила, потому что не услышала вопроса. Она погрузилась в какие-то свои думы, и ее потускневшие от времени черные глаза стали стеклянными.

— Ты сейчас похожа на Эсмеральду. — Так звали ворону, которую они выкормили и вырастили, а после смерти отдали таксидермисту. Он сделал из нее чучело и подарил Фатиме. Оно долгие годы оставалось в доме. — Не замирай надолго, если не хочешь, чтоб тебя приняли за что-то неодушевленное.

— Ты невозможная старуха! — простонала Фатима. — Так что, спросить у внучки Димки-невидимки, когда она собирается устраивать церемонию прощания?

— Если тебе надо.

— Мне нет.

— Мне тем более. Он был твоим рыцарем.

— Но вы дружили.

— У нас иного выбора не было. Димка терся возле меня из-за тебя, подруженька, а я из вежливости не могла его послать подальше.

— Зачем ты обесцениваешь ваш союз? — Фатима достала из кармана своего шикарного халата платок. Тоже шелковый. Утерла им рот. Тамара научила ее этому. Раньше Фатима все, и слюни, и сопли, и пот, рукавом смахивала. — Вы были близки с Димкой. Он помогал тебе…

— Вещи перевезти и отремонтировать диван? Да, не отказывал в такой малости.

— Я не об этом.

— Тогда не понимаю, на что ты все намекаешь.

— Разве не он спасал тебя от одиночества? Не он сделал тебя женщиной? Не он подарил тебе сына?

Тамара трескуче рассмеялась. Теперь она была похожа на Эсмеральду, но на живую. Она не каркала, а издавала звуки, похожие на те, что разносятся, когда ломаются ветки.

— Если не он отец, то кто? — пробормотала Фатима. — По срокам все сходится.

— А на кого похож мой Жорик?

— На тебя.

— Разве?

— Не на ту тебя, что на ужасном портрете, который висит в кухне. Да и он там — не он. Вы просто похожи…

— Я уродина, а он красавец.

— Не наговаривай на себя и не приукрашивай его. Вы оба обычные.

Но Тамара себя на самом деле считала дурнушкой. Девочки с такими природными данными, как у нее, выезжали на обаянии, но и его она была лишена. Нелепая, угловатая, потешная, она была интересна только на сцене, когда читала стихи и отыгрывала их. В жизни Тома тускнела. И очень себя стеснялась. Носатая, конопатая, еще и в шрамах! Ее нежно-молочная кожа долгие годы подвергалась ожогам, она раздражалась от ветра, вспухала из-за аллергии, в ней заводились клещи…

Рябая Тома еще и очки носила. Тяжелые, искажающие глаза. В них она была похожа на черепаху из мультфильма. А без них на слепого крота.

То, что Тамара Кикнадзе оставалась старой девой, никого не удивляло. Поразило то, что она в сорок три родила!

— Я всегда думала, что твой сын начнет искать своего отца, — проговорила Фатима, снова промокнув рот. В уголках его собиралась пена, и это было чем-то новым. Тамара предположила, что у заклятой подруги появились серьезные проблемы с ЖКТ. — Не его самого, ведь он, по твоим словам, погиб, а память о нем. У него хотя бы фамилия была?

— Джугелия. Он тоже был грузином, как и я. Мы познакомились в планетарии. Встречались два месяца, пока он не умер.

— При строительстве гостиницы «Узбекистан» никто не погибал. И сдали ее до того, как ты забеременела.

— Какая муха тебя укусила, подруженька? Ты пятьдесят лет сдерживала свое любопытство, а теперь как с цепи сорвалась!

— Если отец твоего Жоры — Димка, то не лишай сына возможности проститься с ним. Пусть он узнает правду! Имеет право…

— Не тебе мне давать советы, — процедила Тома. — Если я не лезла к тебе с ними, это не значит, что я не в курсе твоих тайн.

Лицо Фатимы стало удивленным. Впервые заклятая подруга заикнулась о ее тайнах. У Тамары всегда хватало такта избегать скользких тем. Но сейчас, когда примирение стало невозможно, она не считала себя обязанной быть по-прежнему деликатной.

— Пожалуй, на этом закончим, — не дала ей разгуляться Фатима. — Я сообщила тебе, что хотела. Могу откланяться.

— Спину не сорви. И так горбишься.

— А ты скрипишь при ходьбе. Как моя кровать, когда я на нее забираюсь.

— Мы старые. Особенно ты.

— Но при этом неплохо сохранившиеся. Особенно я. — Она поднялась, опершись и на трость, и на подлокотник. — Как твой сыночка? Не женился?

— Нет. А твоя правнучка замуж не вышла?

Фатима тяжело вздохнула. Она искренне переживала за Лейлу. Любила ее больше остальных своих внуков и правнуков. Да и как такую не любить? Чудо, а не девушка! Жаль, Жоре не пара…

— Не пара она твоему Жоре, — озвучила мысли Томы Фатима. — Но я бы дала согласие на их брак.

— Ты мне уже говорила об этом.

— Напоминаю. Как-никак почти четыре года прошло, а у тебя беда с памятью.

— С чего ты решила? — напряглась Тамара. Свои проблемы она успешно скрывала от сына, но заклятая подружка раскусила ее за пятнадцать минут.

— Метки на твоей руке вижу, — и указала на оголившееся запястье. — Ты всегда ставила крестики на ладони, как напоминалки. Сейчас ты их рисуешь выше, чтобы окружающим они в глаза не бросались. Судя по количеству и разной яркости меток, делаю вывод — у тебя развивается старческое слабоумие.

— Я хоть сейчас наизусть «Евгения Онегина» прочитаю, — стойко снесла удар Тома.

— Но где твои очки лежат, ты не помнишь?

— Они на мне.

— Молодец, не дала себя подловить, — усмехнулась Фатима. — Ладно, не буду тебя больше задерживать. Пойду.

— Проводить или сама дорогу найдешь?

— Я, в отличие от тебя, все блестяще помню, дорогу до двери в том числе. Мой сын помогал тебе ее реставрировать.

— А мой твоему денег ссудил на открытие гостиницы.

— Потому что уже положил глаз на нашу девочку! — Фатима бросала фразы на ходу. Ее трость постукивала по паркету в момент, когда та заканчивала каждое предложение. Отбивала точку, как в азбуке Морзе. — И деньги мы вам уже вернули.

Оставив за собой последнее слово, она вышла из комнаты. А когда покинула и квартиру, Тамара яростно швырнула на пол пульт от телевизора. Фатима как никто умела выводить ее на эмоции!

Тома ее с детства обожала. Смотрела на хозяйскую дочку и поражалась щедрости природы, отсыпавшей кому-то столько достоинств: Фатима была и невероятно хороша собой, и сообразительна, и смела, и ловка, и талантлива. Как девочка танцевала народные танцы… Залюбуешься! С такой грацией и чувством ритма в ансамбле бы выступать, но у Фатимы было слишком много домашних забот. Из-за них она и училась так себе, хотя была очень способной.

— Правнучка не в нее, — всегда отмечала Тома. — Хорошенькая, безусловно. Кроткая нравом, внимательная, добрая. Хозяйка отличная. Но ни умом не блещет, ни талантом. Не честолюбива. Скромна, тиха, почтительна. Идеальная жена — хранительница очага. За такой очередь из женихов стоять должна, но Лейла до сих пор одна… Неужели так любит моего Георгия?

Сколько Тамара так просидела, думая о заклятой подружке и ее правнучке, она не могла и предположить. Время с недавних пор стало течь как-то иначе. Оно то замирало, то проносилось так быстро и незаметно, что Тамара погружалась в размышления утром, а когда выныривала из них, уже вечерело. Поэтому она забывала то поесть, то принять лекарства, то посмотреть передачу, за несколько дней отмеченную в телепрограмме. И крестики, что она рисовала на руке шариковой ручкой, уже не помогали.

Тамара глянула на часы. Они показывали две цифры. Что они значили?

На миг стало страшно! Тамара перестала понимать время по электронным часам?

И тут по квартире снова разнесся звонок. Он напугал, но и встряхнул Тамару. Она поняла, который час, как и то, чем является предмет, валяющийся на столике. Она смотрела на него тоже до того, как в дверь позвонили. Оказалось, перед ней скомканный носовой платок. Фатима вытирала им рот и забыла забрать с собой. Значит, тоже не так ясно соображает, как хочет показать!

— Никакого покоя, — бормотала Тома, шагая в прихожую. — Кого опять черти принесли?

Не Фатиму точно, та не вернулась бы за платком. Соседей? Вряд ли. Тамара их не привечала. Значит, с улицы опять кто-то прорвался. Летом в их подъезде начали ремонт, но только грязь развезли, так ничего стоящего и не сделав. Входная дверь при этом днем постоянно была нараспашку, ее то кирпичом подпирали, то просто отключали магнитный замок. Следить за порядком в подъезде было некому, потому что никто не хотел скидываться на консьержа. К огромному сожалению Тамары, их дом давно перестал считаться престижным. Современные ташкентцы, имея деньги, покупали себе квартиры в безликих высотках из стекла и бетона или частные дома, выросшие на месте снесенных лачуг. В их же сталинке если и появлялись новые жильцы, то были это приезжие. Наследники тех, кому когда-то выделяли квартиры в этом доме, сдавали их, заселяя в некоторые по нескольку семей.

— Живем в сказке «Теремок», — возмущалась Тамара. — Тут у нас и лягушки-квакушки и волчки — серые бочки! Медведя косолапого только не хватает!

Георгий несколько раз предлагал матери съехать, но та отвечала всегда одно и то же:

— Вот умру, тогда и съезжай!

Она дошла до двери, когда в нее еще раз позвонили, но уже коротко.

— Хватит трезвонить! — крикнула Тома и взялась за колесико автоматического ключа.

Повернув его, старушка потянула дверь на себя, ожидая увидеть кого угодно…

— Только не тебя! — выдохнула она. — Я ожидала увидеть кого угодно, только не тебя! — повторила Тамара, посторонившись, чтобы впустить незваного гостя.