На излете весны небо приобретает особо пронзительный сиреневый оттенок. Так весна прощается с людьми, из последних сил укрепляя их в вере и надежде. Скоро придет лето, зной, комары, ленивая безмятежность. Летом жизнь продолжается, а весной зарождается. И яркое вечернее небо в конце весны подгоняет людей совершать самые сумасшедшие поступки, только не сидеть на месте.

В такой щемящий и зовущий вечер Зинаида подошла к неказистому дому, дошла до угла, чтобы сверить номер с тем, что был записан на листочке. Убедилась, что не заблудилась, что нашла нужный адрес, и, ободряюще погладив себя по карману, где лежал конвертик с деньгами, вошла в подъезд.

Долго искать квартиру не пришлось: она располагалась на первом этаже. Старый, потрескавшийся дерматин, из которого местами рвался на свободу пожелтевший ветхий поролон. Звонок в виде крупной курносой кнопки. Зинаида нажала, услышала резкий звук, похожий на гудок парохода, и встала по струнке, ровно перед глазком. Как положено при досмотре личного состава.

Дверь открыла щуплая женщина выцветшей наружности, с тихой располагающей улыбкой на миловидном лице.

– Добрый денек, – сказала она. – Вам кого?

– Я поблагодарить хотела, – начала Зинаида заранее заготовленную речь.

И тут она вспомнила, что деньги нельзя передавать через порог. Категорически нельзя. Примета плохая.

– Можно я войду? – спросила Зинаида.

Женщина посторонилась, правда, как-то неуверенно.

– Мы особо гостей не принимаем, – сказала она смущенно.

– Да я не в гости. Тут вот моя благодарность, как говорится, в денежном эквиваленте. Возьмите. Немного, но все что есть. – Зинаида достала конверт и протянула хозяйке.

Та решительно замотала головой, отступила и руками отгородилась от протянутого ей конверта.

– Не надо, – решительно сказала она. – Это неправильно.

– Что же тут неправильного? Это ж от чистого сердца.

– Нет-нет, – замотала головой та.

Зинаида хотела сказать, что врачи спокойно берут, даже когда не могут помочь, а тут такая эффективность, что не грех и деньги взять, но не успела. Из глубины квартиры раздался голос:

– Любаша, кто там?

Зинаида наметанным ухом моментально определила, что внутри квартиры находится старший по званию. Голос был куда крепче и настойчивее, чем у этой хилой Любаши.

– Я поблагодарить хотела! – выкрикнула Зинаида в никуда. – За сына поблагодарить.

Заскрипел диван, потом половицы, потом дверь комнаты приоткрылась, и в проеме возникла женская фигура. Остатки вечернего солнца били ей в спину. В полутьме коридора лица не было видно, только общий контур.

Женщина остановилась и как-то неестественно застыла на месте. Зинаида видела только темный силуэт в рамке дверного проема, залитого вечерним солнцем. Единственная лампочка, как висельник, печально болталась прямо над Зиной, старательно освещая ее лицо.

Женщина подалась вперед, как будто хотела получше рассмотреть Зину, потом резко отпрянула. Зинаида почувствовала, что сейчас ей лучше помолчать. Странная женщина еще раз колыхнулась всем телом. Потом каким-то совсем другим голосом, потерявшим всякую начальственность, сломленным, с хрипотцой, сказала:

– Пришла, значит?

Зинаида растерялась. Как понимать этот вопрос? Стало быть, ее тут ждали? Давно надо было принести деньги, а она все мешкала. У той же Воблы занять, а не ждать пенсию.

– Пришла, – сказала она неуверенно. – Извините, что только сейчас собралась… Пенсию задержали, а заначек особо нет…

Ее перебили на полуслове:

– Знала, что свидимся. Всегда знала. – И тут же, но уже не ей: – Любаша, дорогая, будь добра, сходи воздухом подыши.

Тихая миловидная женщина, как мышка, беспрекословно сорвала с вешалки курточку и шмыгнула за дверь. Секунда, и ее нет. Только фигура в дверном проеме, и Зина под лампочкой, бьющей в лицо.

Зина ждала, что ей предложат пройти в комнату. Не предложили. В полной тишине она суетливо достала конверт с деньгами.

– Вот тут, – засмущалась она, – все, что могу. Вы мне сына спасли, Женьку. Я бы все отдала, но больше нет. У него жизнь новая началась. Я вам ноги целовать готова, все, что могу, он же погибал…

Женщина со стоном прислонилась к дверному косяку.

– Так это был твой сын? – с хрипотцой спросила она.

Повисла тишина. Зина не понимала ровным счетом ничего.

– Так значит, я твоего сына спасла?

Женщина, казалось, говорит с собой. В ее голосе сквозило крайнее изумление, смешанное с отчаянием. Зина не решалась вставить ни слова.

– Вот оно как сложилось. Ты моего сына погубила, а я твоего спасла.

Женщина шагнула вперед. Теплый свет упал ей на лицо, и Зинаида увидела что-то неуловимо знакомое, заслоненное пластами безжалостного времени. Дряблая кожа, повисшие брыли, мешки под глазами. И под всем этим безобразием сквозил смутный привет из прошлого. И этот голос. Голос, на который наслаивается звук колымской вьюги.

– Варвара? – отпрянула Зина.

Та усмехнулась:

– Узнала, значит.

Зина потеряла контроль над собой. Долгие годы она закапывала чувство вины в глухие катакомбы своей души, подальше от самой себя. Долгие годы связывала память в тугой узел. Только бы забыть того мальчика, сгоревшего под овчинным тулупом. И все напрасно. Ей было отказано в милости забвения.

Прошлое встало в полный рост, заслонив собой настоящее. Зина упала на колени и поползла к Варваре, обхватила ее ноги руками и снизу, как собака, задрав голову, стала страстно шептать:

– Прости, прости, я себя казнила, так казнила, думала, что не смогу жить, а потом сын, единственная радость, каждую секундочку помнила, прости, дай мне воздуха жить дальше, сними грех с души…

Варвара не отталкивала. Стояла как изваяние. Смотрела куда-то далеко.

– Вот, значит, как, – сказала она непонятно кому.

– Что мне сделать? – вопила Зина. – Как хочешь покарай. Только прости, отпусти мою душу, я же все годы, ни дня не забывала, саму себя поедом ела…

Варвара стояла и смотрела в свое далеко и, казалось, не слышала Зину, забыла о ней.

– Слаб человек, – тихо сказала она. – Я бы убила твоего сына, если бы знала. Не смогла бы сдержаться. Взяла бы грех на душу. А меня, значит, незнанием от мести отгородили. Жизнь-то, она мудрее оказалась. Обыграл меня кто-то на небесах. Вчистую обыграл. Спас душу против моей воли.

Варвара усмехнулась и грубо оттолкнула Зинку. Пнула ее, как шелудивую собаку.

– Бей, пинай, – с восторгом приняла удар та.

– Пошла вон. Не смей благодарить. Не хотела я тебе добра.

Варвара обожгла Зину ненавидящим взглядом и ушла в комнату.

Солнце сдалось, потухло. Дверной проем больше не подсвечивался последними вечерними лучами. Варвара, сгорбившись, ушла в полумрак комнаты. Разговор был окончен.

Зинаида не посмела пойти за ней. Поднялась с колен, постояла, подвывая, и потянула на себя дверь. Вышла на улицу, вдохнула пьянящий весенний воздух и замерла, подняв глаза к небу, где за нее и за Варвару все решили, поправ человеческие понятия о возмездии и справедливости. Там другие весы, чтобы отмерять вину и кару.