Женька приучил мать, что почтовый ящик находится в его зоне ответственности. У Зины и ключа, кажется, не было. Женька завел такой порядок, чтобы мать не расстраивалась из-за роста коммунальных платежей. Он оплачивал все сам, даруя Зине светлую веру в то, что она живет в самом гуманном государстве мира. Зина просто забыла о том, что за свет и воду надо платить, и ограничивалась проклятиями только по поводу роста цен на продукты.

Женька регулярно прочищал почтовый ящик от рекламы, где лидировали призывы застеклить лоджию и починить зубы, и выуживал из этого вороха квитанции на услуги ЖКХ. Для рекламы сбоку от ящиков заботливо была приставлена коробка. Туда и отправлялись эти листки в такой прекрасной сохранности, что можно было их изымать и окучивать ими новые подъезды.

На этот раз в ворохе бесполезного бумажного сора затесался конверт. Без марок, без штемпелей и весьма оригинального вида. Таких в почтовых отделениях не продают. Серо-коричневая бумага, по которой отчетливо проступали прожилки выпуклых волокон. Конверт был без адреса, лишь размашистая надпись по диагонали: «Женя, прочти!»

Буквы были маленькие, острые, как клювики голодных птенцов, требующие, чтобы их немедленно накормили. Женька не успел ничего понять, но ноги уже несли его вниз, на улицу, в укромное место за детской площадкой, где печальный ясень вздымал вверх свои ветки, ожидая весны, которая подпалит их и превратит в зеленый факел.

Женька старался сохранить в душе интригу относительно авторства письма. Но вопросительный знак, как пружина, распрямлялся и пробивал потолок радости яростным острием восклицательного знака. Сердце стучало так, что сохранять иллюзию интриги было невозможно. Женька догадывался. Нет, он знал. Знал, что это письмо от Киры.

Очень аккуратно, стараясь не порвать конверт, заранее отнесенный к важнейшим реликвиям его жизни, Женька отогнул верхний угол и вытащил плотный лист размером с открытку. Бумага напоминала укатанный до состояния камня войлок. Это был почти негнущийся листок с причудливыми разводами внутренних прожилок. Он пах загадкой и немного корицей.

Женька сначала прочитал последнее слово, убедился, что оно правильное, и только потом начал читать с начала. Последнее слово «Кира» придавало особую значимость всему тексту. Он начал читать.

Кира писала, что она только что вернулась из Шри-Ланки. Ей там понравилось, но не очень. Даже туда проник мещанский дух. На закате она вспоминала Женю и теперь готова с ним встретиться. Завтра, ровно в полдень у памятника Пушкину. А самое главное, что и конверт, и бумага, на которой она пишет, сделаны из слоновьего навоза. Не надо удивляться, что они разные. Фактура и цвет бумаги зависят от того, что слон поел. И если Женя заметил, то листок ее письма пахнет корицей. Да, это не галлюцинация. По ее просьбе в процессе изготовления бумаги добавили корицу. Ему нравится?

Женька прислонился лбом к ясеню. Как в известной песне, ему хотелось спросить у ясеня, что именно ему должно понравиться. То, что из слоновьих какашек делают бумагу? Или что ради него в дерьмо добавили корицу? Но сколько он ни обманывал себя этими мелкими придирками, по всему телу разливалась волна обжигающей радости. Кира хочет его видеть. Это единственное, что он понял. И ради него она сама, лично, собственными ногами, заходила в их подъезд, чтобы бросить конверт в его почтовый ящик. Она никогда еще не делала так много ради него. Это переворот, новая глава их романа. Милые буквы своими острыми клювиками моментально склевали с его души сор обиды и горечь отверженности. Будущее заиграло яркими красками, суля неожиданное счастье. Разволновавшись, он поцеловал милые буквы-клювики, но тут же сплюнул, вспомнив про слонов.

Женька шел домой, спрятав письмо под курткой, во внутреннем кармане. Карман располагался на уровне груди, и доверчивое сердце льнуло к жесткому листку. Женька шел и улыбался, размышляя о том, что Кира такая одна на всем белом свете. Другие написали бы в ватсапе или послали бы электронное письмо. Но обставить все так красиво – с тайным проникновением в подъезд, с необычной бумагой, символизирующей союз человека с природой – так может только Кира. Его Кира. Современные способы связи невыносимо вульгарны для нее. И как тонко она все придумала! Рукописное письмо – это же прямая отсылка к старине. Это же намек на Татьяну Ларину. Ну конечно, как он сразу не догадался? Потому и памятник Пушкину! Теперь ему остается прийти на встречу, но не свалять дурака, как Онегин.

Дома Женька завалился на кровать, обложив себя кошками.

Пришла мать и начала вещать, что это неправильно. Почему-то она считала, что кошкам можно лежать днем на кровати, а людям нет.

Женька не хотел скандалить. Только не сегодня. В кармане лежало письмо от Киры, как горячий парафин, прогревающий его нутро. Ему было так хорошо, что призыв матери к скандалу, хоть это и невежливо, пришлось отклонить. На душе было весело и игриво. Женька взял первую попавшуюся кошку и бросил в мать.

Кошка повисла, уцепившись за халат. Пока Зинаида возилась с ней, отцепляя и успокаивая, на нее полетела вторая кошка. Женька восторженно ржал. Кошки летали без энтузиазма, вопя и шипя. Зинаида сначала их ловила и отпускала на пол, потом поняла, что они летят по второму кругу. Стала заталкивать пойманные снаряды под мышки. Кошки выдирались и требовали продолжения банкета.

Устав метать кошек, Женька отряхнулся и спросил:

– Ты не знаешь, парикмахерская сегодня до скольких работает?

Это был довольно неожиданный вопрос. Женька экономил на всем в пользу алкоголя. Единственной священной статьей расходов была оплата услуг ЖКХ, в чем проявлялась его безусловная любовь к матери. Стригся он, когда волосы, занавесив глаза и нос, начинали лезть в рот. Наверное, в этом состоянии они мешали пить, потому он шел в парикмахерскую. До этой стадии оставалась еще пара месяцев. Зинаида смекнула: что-то случилось. Неожиданно хорошее. Какая-то благая весть постучалась к ее сыну. Или алкаш-собутыльник нашел клад, или его убила жена, и сегодня бесплатные поминки. Про письмо от Киры она не могла даже подумать. Слишком это было неправдоподобно. Да и вряд ли, по мнению матери, это можно было отнести к благой вести.

А Женька ликовал. Все его чувства были в плену у письма. Радостная кровь расходилась по жилам. Сердце, алчущее счастья, было подхвачено острыми клювиками букв и унесено в небо. Далеко-далеко, где собирались весенние силы, чтобы воспламенить зеленый факел одинокого ясеня.