С той поры жизнь Василия стала невыносимой. Появилось чувство, что он потерял не только сына, но и жену. Варвара, раздавленная горем, ходила как живой труп и ни на минуту не расставалась в мыслях с Витюшей. Она или разговаривала с ним, или молчала о нем. Василий боялся, что она сойдет с ума.

Уповал только на время. Говорят, оно лечит. Иначе человеческий род уже вымер бы, захлебнувшись в горе.

И вот когда начало казаться, что раны рубцуются, что день становится отличим от ночи, появилась новая напасть. Варвара вдруг стала заговариваться, бродить по придуманным мирам. В такие моменты она замирала, глаза закатывались, обнажая белки, а лицо становилось таким отрешенным, что Василий бледнел от страха. Лидия Ивановна, продолжавшая опекать Стрежаков, говорила, что это последствия перенесенного горя, надо потерпеть. Василий терпел, иногда только спрашивал:

– Лидия Ивановна, ну я бы еще понял, если бы к ней Витя приходил, а то ведь стыдно сказать, ерунда какая.

– Давай рассказывай, раз начал. – Они давно перешли на «ты», но обращались друг к другу по отчеству.

– Она все время про какую-то сковороду талдычит. Говорит, что горит что-то, огарыши какие-то ей мерещатся. Ну это-то откуда?

– Господи, сохрани и помилуй. – Лидия Ивановна перекрестилась, что позволяла себе только в кругу близких людей.

– И ведь я думал, что со временем как-то утихнет, рассосется. А выходит, наоборот, день ото дня только хуже. Сначала она сама испугалась, говорит, что прямо четко так сковороду увидела. Только, говорит, плита не наша и кухня чужая. А потом больше. Через несколько дней давай мне говорить, что на той сковороде огарыши маленькие, как булавочные головки. А вчера до того дошла, что усмотрела там гречку! Гречневая крупа, говорит, горит на этой проклятой сковороде. А кухня все та же, не наша. Лидия Ивановна, дорогая ты моя, делать-то что? В город везти? Так ее в дурку закроют, и как тогда жить? Если она там про гречку скажет, то все, закроют, как пить дать.

– Даже не знаю, Василий Иванович, что и посоветовать. Может, ей обстановку сменить? Тут же все напоминает. Уехать бы вам отсюда.

– Я человек служивый. – Стрежак только тяжело вздохнул. – Без приказа, сама знаешь, никуда.

Через пару недель он пришел к Лидии Ивановне в больничку, вызвал ее для разговора в коридор. Вид у него был совсем больной и растерянный.

– Сил нет, – начал он без предисловий. – Поговорить хочу. Сегодня ночью просыпаюсь, а Варвары рядом нет. Пошел за ней. Где, думаешь, застал? В прихожей. Она разложила по полу мой старый овчинный тулуп и лазает по нему, как моль. Лидия Ивановна, я, скотина последняя, не выдержал, сорвался, наорал на нее, чуть не ударил…

Он махнул рукой, понимая, что не способен передать ужас прошедшей ночи.

– Будет тебе, не казнись. Нервы сдали, Варвара поймет, обиды не будет носить…

– Да погоди ты, это еще не все. Прихожу днем на обед, открываю дверь и запинаюсь о тот же тулуп. Он опять на полу валяется. Меня прямо какая когтистая лапа за душу схватила и не отпускает. Захожу в комнату, а там Варвара… Нет, ты ее такой не видела. Она сидит как помешанная, рот перекошен, глаза горят, как у полоумной, и говорит, что Витя не сам умер, что его погубили…

Лидия Ивановна вскрикнула и зажала рот рукой.

– Я ее трясу, чтобы опомнилась, а она рычит на меня как собака, говорит, что она ясно это увидела, что он в этом тулупе от температуры сгорел. И тычет мне в лицо эту овчину, а там… Мне кажется, у меня мозг сейчас плавится, ты только пойми меня. Там на воротнике шерсть слиплась в сосульки. Понимаешь?

– Нет, прости, дорогой, не понимаю.

– Ну как же! В липкие сладкие сосульки!

Стрежак хрустнул зубами, но все равно не удержал слез. Они поползли по щетинистой щеке, оставляя блестящие полоски.

Лидия Ивановна подала платок, но Стрежак оттолкнул ее руку и грубо, как будто хотел вместе со слезами содрать кожу, ладонью вытер лицо.

– Ты не поняла?

Она покачала головой.

– Я тоже не сразу понял. А без Варвары и вовсе бы не распознал. А как она сказала, я на язык стал пробовать. Рассосал сосульку эту проклятую. До самой шерсти рассосал. И что теперь? Как жить с этим?

Он опять стал тереть лицо, немилосердно сминая кожу.

– Василий Иванович, эй! Ты чего? Не пойму я что-то. Так ты тулуп свой овчинный сосал? Зачем?

– Лекарство это! Понимаешь? От лекарства там все слиплось! Значит, эта сука, Зинка, лекарство лила, когда он в тулупе лежал. Он же от термального шока умер!

Лидия Ивановна охнула и перекрестилась.

А Василий Иванович трясся всем телом и бормотал:

– Убью тварь! Руками порву! Заживо сгорел сынок мой, Витенька. Ему бы снежку, а она тулуп…

Лидия Ивановна обхватила его голову и прижала к себе, но он вырвался и, как пьяный, пошел прочь. Отойдя пару метров, крикнул:

– Моя жена не сумасшедшая! Ясно?! Всем ясно? Она просто душой видеть стала, а не как мы, кутята слепые…

Махнул рукой и пошел дальше, разматывать свое вновь обретенное горе.